своих не отводил. Отведёшь — и пиши пропало. Солдат командиру многое спустит, а растерянности в глазах не спустит.
А с дорог между тем шли всё новые вести, одна другой тревожнее, и все — обрывками, слухами, ничем не подтверждённые. Будто слева, у Сольдау, нашу пехоту сбили с позиций и гонят к границе. Будто справа, под Бишофсбургом, целый корпус откатился, бросив пушки на дороге. Будто связь со штабом армии порвана начисто. Проверить я не мог ни единого из этих слухов — да и не к чему. Слухи на войне врут в частностях и редко врут в главном: коли со всех сторон разом несут, что бьют и гонят, — стало быть, бьют и гонят. И горловина, в которую нас ещё выпускали, на глазах сужалась.
Капитан Брусникин читал эти бумажки одну за другой, и обветренное лицо его делалось всё темнее. Перечитал первую, сличил со второй, придержал бумагу на отлёте, будто та была написана не по-русски. Он был человек устава до мозга костей, человек приказа; приказ свыше держал его всю службу, как держит балка перекрытие. А тут балка пошла трещиной прямо в руках — верить разом трём взаимоисключающим приказам не способен и самый твёрдый устав.
— Что скажешь, прапорщик? — спросил он наконец, не глядя на меня, глядя на смятые бумажки в своём кулаке.
Прежде капитан Брусникин не спросил бы мнения у зелёного прапорщика из студентов — скорее язык бы себе откусил. А теперь спросил, и смотрел не на меня, а в кулак с бумагами, будто стыдился спрашивать.
Я ответил то, что видел. Тихо и коротко — чем хуже дело, тем тише я говорю; мои уже научились по этой тихости угадывать, что припекло.
— Связи нет, господин капитан. Ни с соседями, ни, похоже, со штабом фронта. Наверху не знают, где мы, где германец, где наши. Эти три приказа писаны в разное время и по разной обстановке, а пока их везли через пол-Пруссии — обстановка трижды переменилась. Три бумаги, и каждая с печатью, — а столковаться меж собой не сумели. Наверху ослепли и оглохли. — Я помолчал, давая ему сложить это самому. — А коли наш штаб ослеп — стало быть, германский зрячий. И давит. И давит, судя по этим вашим «оголённым флангам», с обоих боков враз — и справа, и слева. Иначе откуда бы взяться дыре сразу с двух сторон.
Брусникин уставился на меня долго и тяжело, исподлобья. Желвак под скулой дёрнулся, рука сама собой потянулась к карте, разложенной на патронном ящике, и легла на тот участок, где чернел наш правый фланг, — будто хотел прикрыть прореху ладонью.
— Клещи, — выговорил он наконец, глухо. Это был не вопрос. Слово это сидело в нём с утра, он только боялся выпустить его наружу — пока сказано не было, можно было ещё надеяться.
— Клещи, господин капитан. Смыкаются.
— И что ж теперь? — Он спросил это глухо, и я понял, что спрашивает он не из чина, не проверяя зелёного прапора, а всерьёз, как спрашивают у того, кому верят. — По которому приказу жить? Все три — врозь.
— Ни по которому, господин капитан. Все три писаны вчерашней обстановкой, а её уже нет. — Я говорил осторожно, не лез вперёд, держался под его чином. Тронул пальцем карту на ящике, провёл по тонкой ниточке просёлка к зелёному пятну леса. — Я бы взял из трёх ту, что велит к лесу. Не оттого, что верная, — верных тут нету. А оттого, что к лесу — это назад, из-под смыкающихся клещей, а не в них. Лес даст укрыться от ихней артиллерии и связать им конницу — в чащу кавалерия не полезет. Покуда кольцо не замкнулось наглухо, надо тянуть людей к той стороне, где оно тоньше. После замкнётся — будет поздно, будем грызть.
Брусникин слушал, и желваки на его скулах ходили. Тяжело даётся кадровому простая и страшная мысль: приказам верить больше нельзя, думать надо самому, против бумаги. Двадцать лет служба внушала обратное — думать будут наверху. И вот наверху думать перестали.
Он смял все три бумажки в один тугой комок, постоял, тяжело дыша. Потом медленно разжал кулак, выбрал ту, что велела оттянуться к лесу, расправил её на колене ладонью, разглаживая складки, будто от того, ляжет ли бумага ровно, ещё что-то зависело. Не лучшую он выбирал — лучшей среди них не было. Ту, в которой была хоть капля осторожности.
* * *
Германец достал нас к полудню. С фланга — оттуда, где полагалось стоять соседу.
Сперва оттуда докатился гул. Тяжёлый, перекатный, чужой. Били германские батареи. Пристрелянно, спокойно, со знанием дела.
Потом по дороге справа повалили люди. Наши, русские. Без строя, без винтовок, без командиров. Отходящие — нет, бегущие. Шинели нараспашку, у иных ни фуражки, ни пояса. Один тащил пустые ножны и не замечал, что шашки в них нет.
Я выехал им навстречу, заступил дорогу.
— Стой! Какого полка? Где офицеры?
Не отвечали. Глядели мимо, сквозь меня, и бежали дальше. Глаза белые, как у лошади в пожар. У бегущего человека одна забота — бежать, и слова до него не доходят.
Сосед справа не отошёл — он рухнул. Фланг был не просто оголён — его уже не было вовсе.
Я развернул взвод фронтом на правый бок, туда, откуда катилась беда. Трофейный пулемёт поставил на самую дорогу — тот германский, что взяли на хуторе. Ствол ещё помнил чужие руки, но бил исправно. Простреливал колею насквозь, до поворота.
— Зотов, сектор — дорога и опушка. Гулько, ленты к руке. Кто может — окопаться с колена. Живо.
Зотов уже волок пулемёт за лямку, разворачивал сошки на укатанную колею. Гулько подавал короб с лентой, не дожидаясь второго слова. Лент было три — и всё. Третью берёг про запас. Кто-то рядом скрёб землю лопаткой с колена — мелко, торопливо, выгребая бруствер на ладонь высотой. Больше за минуту было не выгрести.
Германец показался скоро, следом за беглецами. Шёл развёрнутой цепью, грамотно, с интервалом. Они уже чуяли победу и шли смелее обычного.
Их было много. Куда больше нашего. За первой цепью угадывалась вторая. Они валили в разрыв широко, не таясь, как валят хозяева. Я смотрел на них
