и у каждого тряхнул подсумок да флягу за плечом — глухо ли отзываются, не плещет ли, не брякает ли. Где брякало, там совал ветошь или клок мокрого мха, не глядя, на ощупь, и молча шёл к следующему. Раненых уложили на наскоро связанные из жердей и шинелей волокуши; те, кто потяжелее, стонали сквозь стиснутые зубы, и я, скрепя сердце, велел заткнуть им рты скрученными тряпицами — жестоко, а иначе было нельзя, потому что один лишний стон в недобрую минуту положит всю партию вместе с тем, кого она несёт. Брусникина устроили на лучшей волокуше, в самую середину головной партии, и я сам проверил узлы — крепко ли увязан, не сползёт ли на ходу, на спусках; подоткнул ему под бок свёрнутую шинель, чтоб не било спиной о жерди на каждой кочке. Сами партии я нарезал тут же, на ощупь, по живому: этот десяток к тому унтеру, тот — к другому, раненых раскидать так, чтоб на здоровых легло поровну, не свалить всю тяжесть на одну партию; пулемётчиков и ленты — в замыкающую, к Зотову, под крепкую руку. Старшим каждой партии я тихо назначил промежуток меж огней, какой высмотрел давеча с опушки, и час, когда трогаться, чтоб не сошлись в одном узком шве разом и не сбили друг друга. Всё это делалось молча, на ощупь, на полушёпоте, в потёмках. Не паниковали, не суетились, не толкались — обматывали, увязывали, ощупывали землю под ногами, ждали своего слова. За эти дни вколотилось накрепко.
* * *
Первая партия ушла в темноту и пропала, будто её и не было вовсе. Ни звяка, ни шороха, ни шёпота — поглотила тьма, и всё. Идут тихо, как велено. Я считал про себя удары собственного сердца, выжидая положенный интервал, чтоб не толпились, и пускал в темноту следующую. И за ней следующую. Тьма глотала их одну за другой, десяток за десятком, и каждый раз у меня обрывалось что-то внутри и подолгу не отпускало: дойдут ли, не споткнутся ли на полпути, не сорвётся ли у кого нерв в самый недобрый миг.
Потом настал и мой черёд. Я оглянулся раз на оставшихся, на тех, кому ещё ждать своего интервала во тьме, поправил наган в кобуре, тронул рукою за пазухой часы — на месте ли, тикают ли, — и шагнул со своей партией в свой промежуток, в чёрный шов между двумя дальними костровыми огнями. За спиной у меня двенадцать человек цепочкой держались за ремни друг друга, и первый из них держался за мой.
Ночь была союзником и врагом разом, и нельзя было сказать, чего в ней больше. Союзником — оттого что прятала нас, укрывала с головой, делала невидимыми. Врагом — оттого что прятала решительно всё, без разбору: и нас от германца, и германца от нас, и кочку под самой ногой, и низкий сук на уровне глаз, и яму, готовую подвернуться, и корень, готовый зацепить. Мы шли медленно, страшно медленно, нащупывая землю носком сапога прежде, чем перенести на неё вес и ступить, держась рукою за ремни друг друга, дыша через раз, вполовину. Слева, шагах в трёхстах от нас, не дальше, горел германский костёр, и вокруг него лениво двигались тени, и слышались чужие сытые голоса, и кто-то там засмеялся коротко чему-то своему, и звякнул о камень котелок, — и от каждого такого случайного звука моя партия за спиной замирала на месте, вжималась в темноту, переставала дышать, и я чувствовал спиной, затылком, всей кожей, как туго, до звона, натянуты нервы у идущих следом за мной людей, как близко у каждого из них стоит сейчас слепая паника и как держит их всех одно-единственное — то, что я иду впереди и не останавливаюсь, и, значит, можно ещё идти.
Молодой солдат за моей самой спиной дышал часто и шумно, со всхлипом, и я чуял хребтом, что его колотит крупной дрожью, как в ознобе. Я приостановился на полушаге, нашёл в кромешной темноте его плечо, узкое, твёрдое от напряжения, и сжал его в горсти. Не сказал ничего — говорить было нельзя, ни слова. Просто сжал и подержал так, как держат за плечо, чтобы без слов передать своё спокойствие через одну ладонь, перелить его в человека. Он сглотнул судорожно, выровнял понемногу дыхание, перестал всхлипывать. И мы пошли дальше, в темноту.
Под ногой у кого-то сзади хрустнул сухой сушняк — громко, на всю ночь, как мне показалось, на весь чёрный лес. Партия за спиной окаменела вся разом, до последнего человека. Я медленно, не торопясь, чтоб самому не наделать шума, опустился на одно колено в мокрую траву, и все за мной так же беззвучно опустились следом, и мы простояли так, не дыша, целую долгую минуту, считая про себя чужие ленивые голоса у ближнего костра: смолкнут ли они сейчас, насторожатся, прислушаются — или дальше будут лениво травить своё, не подняв головы? Не насторожились. Лень и сытость победителя были нам в ту ночь союзниками вернее всякой темноты. Я выждал ещё, тронул переднего за рукав — и мы двинули дальше, в тот же чёрный шов.
То же самое, что у нас, творилось сейчас по всему чёрному полю, по всей его ширине — десяток за десятком, партия за партией мои люди утекали в швы между германскими кострами, и каждая партия шла свою отдельную, страшную, никому не ведомую дорогу, а я не мог ни помочь им, ни увидеть их, ни хотя бы узнать, дошли ли, целы ли, живы ли. Командир привык всю жизнь держать своих в кулаке, под глазом и под голосом, чтоб всегда были под рукой. А тут я разжал этот кулак сам, своею волей, нарочно рассыпал три сотни душ по слепой темноте — потому что только рассыпавшись в прах, по каплям, и можно было утечь сквозь кольцо живыми. Собранным в кулак нам оставалось одно-единственное: лечь всем разом под пулемётами.
Раз мы залегли намертво, вжавшись всем телом в мокрую от ночной росы траву, когда мимо нас, шагах в двадцати, не больше, прошёл германский ночной обход с фонарём в руке. Жёлтое неровное пятно света плыло над самой нашей погибелью, покачивалось в такт шагам, ощупывало кочки и кусты по сторонам тропы — и не задело, прошло мимо, скользнуло краем и ушло. Трава пахла росой и сырой землёй у самого моего носа, остро и холодно. Кто-то рядом, не видный
