Я сел, и мне принесли стол. Отец велел слуге вырезать для меня лучшие куски. На деревянном блюде моем оказалось больше мяса, чем я мог съесть, даже с учетом того, что проголодался. Сам отец ограничился лишь какими-то сладкими пирожками, да и то по большей части скормил их псу-кабанятнику, пристроившемуся возле его кресла. По дороге мне успела закрасться в голову трусливая мысль: не открыться ли прямо в чертоге, перед людьми. Но теперь, когда я увидел его – царя и вместе с тем незнакомого мужа, – чувство благопристойности вновь вернулось ко мне. К тому же следовало сперва ближе познакомиться с ним.
За едой краем глаза я поглядывал на женщину, сидевшую по другую от него руку. Садясь, я приветствовал ее и успел рассмотреть лицо. Она не была ни эллинкой, ни женщиной берегового народа; широкие скулы, довольно плоский нос, узкие и слегка раскосые глаза. Тонкий изогнутый рот словно бы прятал загадочную улыбку. Невысокое белое чело венчала диадема в целую ладонь шириной – золотые цветы и листья. С черными прядями упругих волос переплетались золотые цепочки, оканчивавшиеся распускающимися бутонами.
Вновь подошел управитель с вином. Я еще не допил, но царь уже осушил свой емкий золотой кубок и жестом приказал наполнить его. Он поднял руку, и я успел сравнить с ней мою: форма ладони и пальцев, даже ногтей – все было одинаково. В груди моей перехватило дыхание; я поглядел на отца, не сомневаясь, что он заметит сходство и удивится. Но женщина негромко заговорила с ним, и царь ничего не заметил.
Блюдо мое опустело. Когда я показал, что сыт и более не вмещу, он обратился ко мне:
– Царственный гость, по виду ты похож на эллина. И мне кажется, что во дворец Элевсина ты попал из царского дома.
Я отвечал с улыбкой:
– Это так, господин. И нет на земле мужа, которому я с большей охотой расскажу о своем происхождении. Но сейчас умолчим о нем – на то у меня есть веские причины, потом ты о них узнаешь. Тебе уже известно, какой чести я прошу для себя. Что касается убитого – я победил его в честном бою, хотя до того он пытался исподтишка погубить меня. – И я поведал ему всю историю, добавив: – Так что не думай, что перед тобой человек, орудующий в ночи.
Он поглядел вниз, на собственный кубок, и произнес:
– Сперва следует совершить приношение дочерям Ночи. Вот служительница Медея, она и принесет жертву.
Женщина поглядела на меня своими раскосыми глазами.
Я ответил:
– Мужу подобает просить милости Матери, принимающей убитых в свое лоно. Но, господин, я эллин, подобно тебе самому. И в первую очередь я обратился бы к Аполлону, губителю тьмы.
Я видел, как она поглядела на него, но отец смотрел в сторону.
– Пусть будет так, как ты хочешь! Однако ночь холодна, давай подымемся наверх и выпьем вина в моей комнате.
Мы направились к лестнице за помостом, и белый пес побрел следом за нами. Палаты царя выходили на северную террасу. Уже стемнело, и невысокая осенняя луна поднялась над горами. Город внизу невидимкой исчез во мраке, и только вершины окружающих гор еще выступали из него. В округлом очаге горели приятно пахнущие поленья, возле него располагались два кресла, а неподалеку – станок для вышивания. На витом подножии стоял светильник из резного малахита; стену украшало изображение многолюдной охоты на оленя. Постель кедрового дерева была застелена красным покрывалом.
Мы сели, слуга поставил между нами столик, но вина не принес. Царь наклонился вперед, простирая ладони к огню. Я заметил, что они дрожат, и решил: «Он выпил лишнего в чертоге и желает передохнуть».
Теперь пришло время заговорить, но язык мой буквально прилип к нёбу, и я не знал, с чего начать. «Пусть он начнет, – подумалось мне, – а я продолжу». Поэтому я лишь расхваливал цитадель и силу ее.
Отец сказал, что врагу еще ни разу не удавалось взять Акрополь приступом, и я заметил:
– Опытный воин никогда не уступит такую твердыню, – поскольку успел увидеть одно или два места, где обученное войско могло бы осилить склон.
Он быстро поглядел на меня, и я подумал, что проявил невежливость, позволив себе, гостю, подобное внимание к его стенам. Словом, когда он заговорил об истмийской войне, я был рад потолковать об этом. И в самом деле, по дороге сюда я сочинил в уме целый рассказ о ней. С откровенностью молодости я хотел, чтобы он видел, что меня можно не стыдиться.
Он проговорил:
– Да, теперь ты царь в Элевсине – не только по названию. И все это – за одно лето.
– И все же, – отвечал я, – Истм я пересек не ради того. Все это лишь случайности на моем пути, если подобные события могут происходить случайно.
Он бросил на меня испытующий взгляд из-под темных бровей.
– Выходит, Элевсин не твоя мойра? Ты уже смотришь вперед?
Я улыбнулся и сказал:
– Да.
И подумал: «Сейчас я заговорю». Но едва я вздохнул, он поднялся из кресла и направился к окну. Огромный пес последовал за ним. Чтобы не сидеть, пока он стоит, встал и я и следом за отцом вышел на темную террасу. Лунный свет проливался на землю: огромная скала бросала свою тень на далекие белые поля.
– В горах сейчас сухо, – произнес я. – Мне бы хотелось увидеть их весной и покрытыми белым снегом. Какая ясность! Видна даже тень полной луны. Или так всегда бывает в Афинах?
– Да, – отвечал он, – воздух здесь чист и прозрачен.
– Когда поднимаешься сюда, – продолжал я, – кажется, что здешние камни сами испускают свет. Твердыней Эрехтея зовут эту скалу кифареды. Но истинное ее имя – Твердыня богов.
Отец повернулся и направился внутрь двора. Последовав за ним, я заметил, что он стоит спиной к светильнику, так что свет падает мне в глаза. Он спросил:
– Сколько тебе лет?
– Девятнадцать, – не думая отвечал я.
Ложь сия после долгого употребления в конце концов подвела меня. Я вспомнил, с кем говорю, и, осознав всю нелепость, даже рассмеялся.
– О чем ты? – спросил он усталым, почти старческим голосом.
– У меня есть на это причина, – начал было я.
Но прежде чем я успел сказать что-либо еще, дверь распахнулась, и в комнату вступила Медея, следом за которой служанка несла инкрустированное блюдо. Два золотых кратера[69] на нем были полны вина, приправленного ароматными травами и подогретого; комнату наполнил приятный запах напитка.
Она вошла неслышно, с опущенными долу глазами и остановилась возле отца. Он сказал:
– Выпьем потом. Поставь на стол.
Служанка опустила блюдо, но Медея проговорила:
– Холодным оно потеряет вкус, – и вновь подала ему кратер.
Он принял, и она поднесла мне второй, на гнутых ручках его примостились чеканные голубки. Сам кратер был украшен львами, пробирающимися через заросли.
