Клелий, сморгнув, перевел дыхание, а когда вновь взглянул на дом Сената, то Цицерона там не обнаружил.
— О, он, наверное, подумал, что он — следующий! Ни один человек не заслуживает смерти больше, чем великий Цицерон, который казнил римских граждан без суда, пока его не остановил тот, кто лежит перед вами. Иссеченный, истерзанный своим злейшим врагом. Но Сенат тоже желал его смерти! Все, что предлагал Публий Клодий, Сенат отвергал! Кто же они, эти презренные себялюбивые мерзавцы? Почему мы их терпим? Почему они ставят себя выше нас? Выше меня! Выше мудрого Луция Декумия! Выше даже Публия Клодия, который вас всех от них защищал!
По толпе пошли завихрения. С каждым словом Клелия шум возрастал.
— Он бесплатно раздавал вам зерно! — кричал Клелий. — Он возвратил вам право собираться в общины! Он обеспечивал неимущих работой, устраивал для вас игры! — Взгляд его неотрывно сверлил море гневных, пылающих праведным негодованием лиц. — Здесь много вольноотпущенников. Каким другом он был для вас всех! Он хотел наделить каждого римским гражданством с правом полновесного голоса в избирательных трибах!
Клелий умолк, всхлипнул, отер со лба пот.
— Но они, — крикнул он, не глядя ткнув рукой в дом Сената, — этого, разумеется, не хотели! Они знали, чем им это грозит! И они сговорились убить Публия Клодия! Ибо ничто, кроме смерти, сдержать его не могло! Они понимали это! Они все учли. И сплели сети подлой интриги. Нет, не только громила Милон — все сенаторы убивали его! Милон был всего лишь орудием в их грязных руках! И я утверждаю, что есть один только способ обращения с ними! Покажем им силу нашего горя! Покончим с ними, пока они не прикончили нас! — Он посмотрел на ступени курии и в притворном ужасе отшатнулся. — Видите? Они все сбежали! У них нет мужества ответить за свои преступления! Но остановит ли это нас? Остановит?
Толпа забурлила, факелы взметнулись к небу. В ответ громыхнуло единодушное:
— Нет!
Попликола придвинулся к оратору ближе. Марк Антоний, Планк Бурса, Помпей Руф и Децим Брут, наоборот, отступили, ощущая некоторую неловкость. Двое из них были плебейскими трибунами, один недавно прошел в Сенат, а еще один только об этом и мечтал. Обличения Клелия возымели на них то же действие, что и на сбежавших сенаторов, с той лишь разницей, что им некуда было бежать.
— Тогда проявим наше единство! — крикнул Клелий. — Положим Публия Клодия в курии и посмотрим, посмеет ли кто-то убрать его оттуда!
Передние ряды толпы бросились к ростре. Носилки Клодия, взметнувшись над головами, поплыли к массивным бронзовым, с виду несокрушимым дверям. В один миг их обрушили внутрь, сорвав с огромных петель. Тело Клодия исчезло в курии. Толпа последовала за ним, все круша и сметая.
Бурса каким-то образом смылся. Марк Антоний, Децим Брут и Помпей Руф оцепенело смотрели на весь этот кошмар.
Антоний пришел в себя первым и завертел головой. В глаза ему бросилось маленькое морщинистое и заплаканное лицо. Луций Декумий по-прежнему проливал горючие слезы. Марк Антоний не любил разводить сантименты, но знал старика еще по Субуре, а потому подошел к нему и крепко обнял.
— Где твои сыновья, Декумий? — спросил он.
— Не знаю и не интересуюсь.
— Такому старому человеку давно пора спать.
— Я не хочу спать. — Старик поднял заплаканные глаза и узнал того, кто говорил с ним. — О, Марк Антоний, они все уходят! — воскликнул он уныло. — Она разбила мне сердце и тоже ушла. Вслед за всеми!
— Кто разбил твое сердце, Декумий?
— Малышка Юлия. Я знал ее с малых лет. И Цезаря знал с малых лет, И Аврелию, когда ей было всего восемнадцать. Я устал от переживаний, Антоний! И больше ничего этого не хочу!
— Но Цезарь пока еще с нами, Декумий.
— Однако я никогда уже не увижу его. Цезарь велел мне позаботиться, чтобы до его возвращения с Клодием ничего не случилось. Но я не сумел за ним уследить. И никто не сумел бы, поверь мне, Антоний!
Вдруг толпа закричала. Антоний взглянул на курию Гостилия и весь напрягся. Здание было очень старое, без окон, но высоко под фресками, украшающими фасад, шли большие решетки для доступа воздуха. Сейчас они сияли красным пульсирующим светом и выпускали струйки дыма.
— Юпитер! — крикнул Антоний. — Они подожгли Сенат!
Луций Декумий извернулся, как угорь, и был таков. Пораженный Антоний смотрел, как древний старик с невероятным проворством пробивается через толпу погромщиков, текущую вниз по ступеням. Теперь пламя вырывалось из дверного проема, но Луция Декумия это не остановило. Миг — и его маленькая фигурка исчезла в огне и дыму.
Удовлетворенная и уставшая толпа понемногу покинула Форум. Антоний и Децим Брут поднялись по лестнице Весталок наверх, где замерли, наблюдая за грандиозным пожаром, ставшим для Публия Клодия погребальным костром. За зданием курии Гостилия на Аргилете располагались конторы Сената, в которых находились драгоценные протоколы собраний, сенаторские декреты, фасции всех магистратов, которые когда-либо исполняли эти должности. С другой стороны от курии, на улице Банкиров, стояла Порциева базилика, штаб плебейских трибунов, где находились конторы банкиров, тоже хранившие множество невосполнимых записей. Базилику построил Катон Цензор. Это было первое подобное строение, украшавшее Форум. Хотя эту небольшую, неяркую базилику давно уже заслонили более красивые постройки, она была частью mos maiorum. Напротив курии Гостилия, на другом углу Аргилета, стояла изящная базилика Эмилия, которую все еще реставрировал Луций Эмилий Павел, стараясь довести ее до абсолютного великолепия. И все они горели.
— Я любил Клодия, но он уничтожил бы Рим, — сдавленно выдохнул Марк Антоний.
— Я тоже любил его, — откликнулся Децим Брут. — И искренне полагал, что он сможет улучшить работу Сената. Однако он потерял чувство меры. Затея с вольноотпущенниками погубила его.
— Я думаю, — задумчиво сказал Антоний, — что теперь все успокоятся и наконец изберут меня квестором.
— А я отправлюсь к Цезарю в Галлию. Увидимся там.
— Ха! — воскликнул Антоний. — Наверняка жеребьевка забросит меня на Сардинию.
— О нет, — усмехнулся Децим Брут. — Нас обоих ждет Галлия. Цезарь затребовал тебя, Антоний. Он сообщил мне об этом в письме.
Настроение Антония резко улучшилось, и он, окрыленный, отправился отдыхать.
В ту ужасную ночь произошло еще кое-что. Небольшая группа взволнованных горожан под водительством Планка Бурсы отправилась к храму Венеры Либитины, где хранились фасции высшей власти, которые некому было вручить, поскольку выборы не состоялись. С этими фасциями инициативные римляне добрались до Марсова поля и встали у дома Помпея, требуя, чтобы тот принял их. Но в доме было темно, никто к ним не вышел. Узнав, что Помпей уехал в Этрурию, Бурса испугался и поспешил улизнуть. Группа, оставшаяся без вожака, не придумала ничего лучшего, как проследовать на Палатин, чтобы просить на диктаторство Метелла Сципиона, но и тот не открыл им дверей. На рассвете фасции были возвращены в храм.
Рим брошен, никто не хочет им править. Так думали все — и мужчины и женщины, пришедшие поглазеть на дымящиеся руины. По ним уже ползали работники похоронной конторы в специальной обуви, в масках, в перчатках. Они палками ворошили золу, надеясь найти прах Публия Клодия. Наконец что-то такое нашли и опустили в урну, отделанную золотом и драгоценностями. Ее заказала мать Фульвии, ибо у Клодия не было права на похороны за государственный счет. Сама Фульвия, разбитая горем, ни во что не мешалась, но панихиду на Форуме все-таки запретила, поэтому прах унесли.
Катон и Бибул пораженно оглядывали пожарище.
— О, Бибул, базилики Катона Цензора больше не существует, а у меня нет средств, чтобы возвести ее заново! — стенал Катон, озирая обвалившиеся почерневшие стены.
Колонна, так досаждавшая плебейским трибунам, торчала из балок провалившейся крыши, как остаток прогнившего зуба.
— Ты можешь использовать приданое Порции, — сказал Бибул. — Я без него обойдусь, да и Порция тоже. Кроме того, Брут в любой день может вернуться. Он тоже даст денег.
