После приема был устроен пир в Столовой палате. Он также поразил поляков и был описан ими самым подробным образом.
«…пошли в Столовую палату, перед которой в сенях стояло очень много золотой и серебряной посуды. Между нею было также семь серебряных бочек, наподобие сельдяных, стянутых золотыми обручами. Столовая посуда также вся была из золота, а обычная – из серебра, как-то: рукомойники, ванночки, которых стояло очень много. Столовая изба была обита персидской голубой материей, карнизы же около дверей и окон – парчовые. Трон царский покрыт материей, вытканной золотыми полосами, стол перед ним – серебряный, покрытый скатертью, вышитой золотом. За ним сидел только царь. Другой стол – по левую руку, а за тем столом сидел пан воевода и его приближенные, третий же стол стоял возле второго, напротив царя. Там нас, слуг, посадили вперемежку с «москвой», которая нас потчевала. Тарелок нам не дали, только четыре для панов, и то еще царь сказал, что делает это не по обычаю. По правую руку от царя сидели сенаторы, которых там зовут думными панами. Воды не дали, но стояла там одна большая труба, серебряная с позолотой (фонтан. – Л.М. ), в высоту мужика, а около нее медные тазы… в которые сверху брызгала кипящая вода. Однако рук никто не мыл. В избе стоял буфет, наполненный посудой – больше золотой, нежели серебряной, и уставлено ею было все под самый верх. В этом причудливом буфете – львы, драконы, единороги, олени, грифы, ящерицы, кони и другие бокалы дивные и большие.
Затем принесли кушанья, разную рыбу, потому что была пятница. Сперва уставили стол блюдами из одного кушанья… А когда несли, то другого. Хлеба не положили, но когда сели, каждому от царя разнесли по обычаю по большому куску белого хлеба, из которого мы себе и должны были сделать тарелки. Так тянулся этот обед несколько часов. Носили на столы очень много разнообразных вкусных пирогов, и все на золоте. Что касается питья, то сперва пил царь за пана воеводу, затем за его приближенных, а потом также всем подали «царское пожалование», т. е. по чарке вина. Затем различные сорта меда, выдержанного пива – что кому любо было, в великом множестве, и все ставили на золоте… В разгар обеда пришли лапландцы, около двадцати человек, и все с луками (полякам подробно рассказали об их образе жизни. –
Л.М. )… После обеда никакого десерта не было, только принесли небольшое блюдо маслин, которые царь из рук своих стольникам раздал». (Дневник Марины Мнишек. С. 41–42.)
В последующие дни обеды у царя устраивались только для поляков. Во время них польские музыканты играли, царь несколько раз переодевался в гусарское платье и просил гостей танцевать. Все вместе веселились. Но представители русской знати вряд ли относились к этому одобрительно. Они видели, что их царь откровенно показывает свое расположение к поляком, нарушая сложившиеся на Руси обычаи, и игнорирует их самих.
Недовольство вызывало и то, что многие богатые москвичи были вынуждены уступить свои дома для польских гостей. В окрестных селах собирали для них продовольствие, сено, овес, дрова. Это стало дополнительной повинностью для жителей Подмосковья.
В Москве тем временем готовились к торжественному въезду царской невесты Марины Мнишек. Он был назначен на 12 мая (по новому стилю, по которому жили поляки) или 1 мая (по старому стилю, по которому жили русские люди).
В этот день тысячи горожан вышли на улицы города в лучших своих одеждах. Некоторым из них было велено встречать гостью у городских стен. Они должны были преподнести Марине подарки: дорогую посуду, парчу, шкурки соболей. Таков был обычай, но цари ценные вещи никогда не брали, ограничиваясь хлебом-солью. Полячка же этого не знала и с радостью взяла подарки.
Первая официальная встреча невесты была рядом с городом на берегу Москва-реки. Там разбили великолепные палатки, которые образовали целый городок. Около них Марину приветствовали знатные бояре и князья со всеми необходимыми церемониями. Все они были одеты в драгоценные наряды, шитые золотом и жемчугами, и лошади их были увешаны золотыми и серебряными цепями, на них были золотые или посеребренные седла, унизанные драгоценными камнями. За каждым следовало множество слуг, одетых почти так же великолепно, как и господа.
Лжедмитрию не полагалось здесь встречать невесту, но он тайно прибыл в палаточный городок и лично распорядился относительно порядка расположения представителей русской знати и почетного караула, состоявшего из 4000 стрельцов в одежде из красного сукна.
Во время встречи Марине от имени царя подарили новую позолоченную карету, украшенную по бокам серебряными царскими гербами. В нее были запряжены 12 серых лошадей в яблоках. Внутри кареты все было обито золотой парчой и лежали бархатные подушки, расшитые жемчугом. На них сидел маленький красивый араб с обезьянкой на золотой цепочке.
Марина пересела в новую карету и на ней очень медленно въехала в город под звуки, издаваемые трубами и бубнами. Этот грохот продолжался до тех пор, пока Марина не достигла ворот Кремля. Впереди ее кареты шли два отряда польских гайдуков. У каждого на плече был мушкет, сбоку висела турецкая сабля. Все они были одеты в кафтаны из синего сукна с серебряными накладками. На шляпах у них развивались белые перья. Рядом с их знаменосцем шли флейтисты, трубачи и барабанщики.
Следом двигались две роты польской конницы с разноцветными копьями и флажками. Все они были в старинной одежде и несли позолоченные турецкие щиты с изображением змей и драконов. Во время шествия они громко трубили в трубы. Москвичей поразили великолепные лошади поляков, выкрашенные желтой, красной и оранжевой краской (видимо, хной. – Л.М. ). К некоторым были приделаны крылья, и казалось, что они летят.
Въезд Марины в Москву занял почти целый день. Внутри Кремля у Вознесенского монастыря ее ждали Лжедмитрий и Марфа Нагая. До свадебных торжеств по русскому обычаю невесте полагалось жить в доме матери жениха. В данном случае домом был монастырь, но для полячки в нем были построены удобные покои.
Очевидцы встречи Марины подробно описали ее наряд: «Она была одета, по французскому обычаю, в платье из белого атласа, все унизанное драгоценными камнями и жемчугом; против нее сидели две польских графини, ее родственницы, за ними следовало множество карет с госпожами и знатными девицами». (Масса И. Краткое известие о Московии. С. 110.)
На следующий день в царском дворце был устроен прием в честь родственников Марины и польских послов. Во время него гофмейстер Мартин Стадницкий произнес речь, в которой были такие слова: «Итак, есть твердая надежда на счастье, по милости Божией, поскольку Господь Бог чудесным образом обратил сердце вашей царской милости к тому народу, с которым и ваши предки роднились, и ваша царская милость теперь соблаговоляет породниться. Пусть же притворная дружба совсем исчезнет в сердцах обоих народов, то есть нашего и подданных вашей царской милости! Пусть сообща силы обоих народов, с благословения Божьего, обратим мы счастливо против басурман!» (Дневник Марины Мнишек. С. 47.)
Однако обычный протокол официальной встречи был нарушен во время прочтения грамоты короля Сигизмунда к «царю Дмитрию». В ней исключительно пышно звучал титул Сигизмунда, Лжедмитрий же был назван только великим князем. Это так рассердило самозванца, что он вернул послу грамоту. На это поляк ответил от имени короля: «Пусть сперва покорит Татарию и Турцию, и тогда его будут называть царем и монархом, но не теперь». В ответ Лжедмитрий попытался ударить посла скипетром, но бояре его удержали.
Этот инцидент показал, что теплых и дружеских отношений между Россией и Польшей даже при самозванце быть не могло.
Тем временем приготовления к свадебным торжествам шли полным ходом. Рано утром 6 мая Марину перевезли из Вознесенского монастыря в царский дворец в особых санях, обитых бархатом и украшенных серебром. Перед Столовой палатой возвели помост для музыкантов. Стрельцам и немецким телохранителям было велено нести караул вокруг Кремля.
Перед свадьбой Марина получила еще один подарок – большую шкатулку, наполненную драгоценностями. Их ей следовало раздать своим родственницам и фрейлинам. Юрию Мнишеку было выдано 100 000 злотых для оплаты долгов в Польше, но он начал их тратить уже в Москве, поскольку любил жить на широкую ногу.
Наконец утром 8 мая из дворца к кремлевским соборам были разосланы дорожки из красного сукна, сверху покрытые парчой. Вокруг них была расставлена почетная стража.
Первыми отправились в Успенский собор патриарх Игнатий с представителями высшего духовенства. Им следовало приготовить все необходимое не только для свадебного обряда, но и для венчания Марины на царство, которое должно было произойти первым. Это было неслыханным новшеством, поскольку раньше царицы получали свой титул после свадьбы. Венчание Марины на царство фактически давало ей право царствовать даже после смерти мужа.
