произошло. Папина версия и так уже, хоть и была лживой, вызывала у меня ночью кошмары; все версии, описывающие убийство Хезер, тоже внушали непередаваемый ужас. Не было никаких сомнений, что папа сыграл в этом деле главную роль, а маму в конечном счете тоже обвинили в преступлении. Несмотря на ее отрицания, присяжным показалось, что она не могла быть так долго вдали от дома, чтобы папа успел без ее ведома за это время справиться с Хезер, задушить ее, расчленить и похоронить в саду. Даже если она не помогала в этом папе напрямую, то она находилась с ним в сговоре.
Они были ужасными людьми во многих отношениях, но сделать такое со своей дочерью… Неудивительно, что он и мама были такими тихими, когда мы вернулись домой в тот день, когда Хезер была убита. И неудивительно, что впоследствии они казались уже другими людьми.
За годы тюремного заключения, пока я пыталась добиться правды насчет Хезер, мама дала мне понять, что заключила с папой нечто вроде устного договора – она не обращает внимания на все ужасные вещи, которые он творит с другими девушками, а за это он оставляет в покое своих собственных детей. Но если это правда, то их уговор же явно был нарушен, когда Хезер была убита! Если даже мама напрямую не участвовала в убийстве, она просто не должна была верить в эту чушь о том, как Хезер решила сбежать из дома. Она должна была знать о том, что он сделал с Хезер, – так почему тогда она не ушла из дома, забрав с собой оставшихся детей? Ведь ясно было, что, оставаясь с ним, она подвергала всех нас риску, что то же самое может случиться и с нами.
Иногда мне на ум приходит мысль о том, что убийство Хезер каким-то образом спасло меня. Повлияли ли эта травма и ужас ее смерти на маму с папой настолько сильно, что для них стало невозможным проделать то же самое с остальными детьми? Вполне вероятно. Правда, эта мысль никак не делает мою жизнь проще. Временами я чувствую себя чудовищно виноватой за то, что осталась в живых и что ее смерть помогла предотвратить мою собственную. Это еще одна часть того наследства, которое мне досталось от родителей.
Мама всегда настаивала, что ничего не знала об убийстве Хезер. И многие годы я продолжала ей верить: у нее больше никого не было, и в конце концов, она моя мама – я не хотела верить, что эти ужасные вещи могли быть правдой. Во время моих с ней свиданий в тюрьме всякий раз, когда речь заходила о Хезер, мама плакала. Даже сейчас я верю, что эти слезы были искренними: полицейские показывали ей фотографии того, что было найдено в могиле, и на одной из них, как рассказывала мама, была голова Хезер в мешке. Кажется, мама так и не оправилась от этого, и ее страдания всегда заставляли меня чувствовать себя виноватой в те моменты, когда я по-настоящему сомневалась в ее невиновности. А если мама не виновна в убийстве Хезер, то как я могла позволить себе думать, что она была виновата в других преступлениях? Я не могла так ее предать.
Когда останки Хезер были наконец выданы нам властями, мне пришлось организовывать похороны. В то время мама была еще под следствием в ожидании суда в Паклчёрч, но она дала мне советы по тому, как все устроить – хотя большинство решений были моими собственными. Я выбрала место и церковь, которые, я уверена, понравились бы Хезер, там было тихо и красиво. Священник вел себя по-доброму и поддерживал меня, даже когда я рассказала, кто мы. Он помог мне с организацией похорон и понял, насколько было важно, чтобы пресса не узнала об этом мероприятии. Я выбрала урну и настояла, чтобы только имя Хезер было написано на табличке и надгробии. Я не хотела, чтобы там была фамилия Уэст. Это бы осквернило ее память.
На похороны были приглашены только несколько близких друзей и родственников. В этот день шел небольшой дождь, а утром от источника неподалеку поднимался туман. Служба была короткой, но красивой. В своей надгробной речи священник обратился к юным годам Хезер и сказал, что она прожила очень короткую жизнь. Я почувствовала себя довольно уверенно и подумала, что продержусь так без слез весь день. Только когда подошла очередь органа и он заиграл выбранную мной рождественскую песнь The Holly and the Ivy – ее я и Хезер любили и часто пели вместе дома – я не сдержалась и зарыдала.
Выйдя из церкви, мы обогнули ее по извилистой тропинке и дошли до могилы на территории церковного кладбища. Ее опустили в землю, и я видела маленькую медную табличку с именем «Хезер», когда бросала землю в могилу. Я была рада уже тому, что она обрела новое место погребения, что она больше не считалась пропавшей и не лежала в саду на том месте, которое технически считалось нашим домом, но на деле было больше похоже на декорации из кошмарного сна.
Со временем мы установили надгробие. Надпись на нем выбрала мама:
Любовь никогда не умрет в наших сердцах.
Хезер была маминой дочерью, и в то время мне казалось важным, чтобы именно мама выбрала надпись на надгробии. Она даже хотела заплатить за все это и в конце концов поверила в то, что это сделала, хотя на самом деле у нее не было доступа к банковскому счету, и я заплатила сама без ее ведома. Какая-то часть меня сейчас испытывает отвращение к тому, что она принимала участие в этом событии, но я все еще помню, как она плакала в кровати, после того как Хезер исчезла, мне было трудно поверить в то, что мама не любила ее. Когда камень был установлен, я предложила отправить маме фотографию. В ответ она написала, что с радостью получила бы ее, и сказала, что думала обо мне, когда я отправилась на кладбище. Еще она сказала, что рада знать, где наконец
