чтобы подкосить мою уверенность в этом решении: заявлял, что я буду представлять опасность для общества и буду оставлять за собой трупы везде, где только проеду. Но я отказалась бросить эти уроки. Из всего, что папа хотел для меня, я хотела противоположного.
Через год или около того родители Роба помогли нам с первоначальным взносом, чтобы мы купили дом. Мы оба работали и смогли накопить достаточно, чтобы купить дом в приятном районе Глостера: выплаты по ипотеке составили не больше, чем арендная плата, которую мы и так уже платили. Мы завели кота (его звали Багира, сокращенно Бэгги), и он стал моим близким спутником на много лет. Так что в короткий срок моя жизнь полностью преобразилась. Папа был очень разочарован. Он отказался даже заходить в новый дом.
– Девочка, ты ведь могла купить что-нибудь на Кромвель-стрит. Даже что-нибудь прямо по соседству. Тогда мы бы смогли снести стену между нашими домами, и ты бы осталась частью семьи.
Они хотели, чтобы я была вдали от их дома, но при этом не хотели терять контроль надо мной. Когда я купила собственное жилье, это означало, что им больше не удастся сохранять этот баланс. Но в конце концов, они, как и любые родители в этой ситуации, знали, что как только ребенок достигает определенного возраста, его становится очень сложно контролировать – как минимум физически. Я совершенно их больше не боялась. Папа это знал, а когда в мои семнадцать лет мама ударила меня, я сказала ей: «Пошла ты», – и только больше отстранилась.
Через пару лет, в первый раз в своей жизни, я ощутила, каково жить нормальной жизнью – той, которую я только представляла себе у других людей. Я навещала Кромвель-стрит время от времени, чтобы увидеть своих братьев и сестер, но постепенно этот дом я стала ощущать как место, которое для меня осталось в прошлом. Конечно, я не могла забыть, что со мной там происходило или что мои сестры и братья все еще оставались там во власти родителей. За Стива я не переживала – он покинул дом раньше меня, – но особенно беспокоила меня сестра Луиз. Я уже не жила в их доме, поэтому она могла стать следующей жертвой папиного сексуального интереса. За Тару я волновалась уже не так сильно, потому что она не была папиным ребенком, к тому же он был расистом, так что наверняка не стал бы ее трогать. К тому же из всех нас у нее одной была невероятная уверенность в себе, так что я знала – она ни секунды не потерпит никакого насилия ни от мамы, ни от папы.
Луиз, в отличие от Тары, была светлокожей и почти вступила в подростковый возраст. Она была тихой, задумчивой, немного застенчивой, и чувствовалось, что она особенно сильно любила папу. Перед тем как покинуть дом, я пыталась предупредить ее о папе. Луиз запомнила этот наш разговор так же хорошо, как и я. Мы сидели в ванной комнате на нижнем этаже. Шел дождь, и вода затекала внутрь, как обычно и бывало в сырую погоду. Я понятия не имела, как лучше будет сказать ей об этом. Она была такой юной. У нее впереди было так много времени, прежде чем все это коснется ее. Я не хотела ее напугать.
– Понимаешь, когда меня не будет здесь, тебе придется вести себя с папой осторожно.
– Я знаю, – сказала она еще до того, как я поделилась какими-либо подробностями. – Я знаю, что он за человек.
Меня не удивило то, что она поняла меня. Она наверняка видела, как он цеплялся ко мне и лапал меня. Я не спросила Луиз, угрожал ли папа ей в том же духе, что и мне, рассказывая, что имеет право «первым войти» в своих дочерей, пока мне не исполнилось шестнадцать лет. Но из того, что она сказала, я поняла, что он угрожал этим и ей.
Луиз держалась довольно спокойно и сказала мне, что с ней все будет в порядке. Я очень надеялась на это. И во время одного из моих посещений дома уже после отъезда я не почувствовала, что происходит какое-то насилие. Перемена здесь была только в том, что Луиз заняла мое место в домашнем хозяйстве, и в том числе помогала маме с бытовыми задачами – готовить еду, ухаживать за младшими детьми, ходить по магазинам. Жизнь в доме продолжалась без меня.
Однако изменения происходили в отношениях между мамой и папой. Я никогда до конца не понимала их брак – что они друг в друге нашли и почему не развелись. Я редко видела какие-либо проявления искренней привязанности между ними. Похоже, их связь держалась на грубом и раскованном сексе без любви и на желании вместе растить детей. Но их семейная жизнь становилась все более несчастливой. К моему удивлению, мама начала навещать меня в моем новом доме. Он находился на некотором расстоянии от Кромвель-стрит, и мама приезжала ко мне на своем велосипеде. Она не говорила об этом папе, который ненавидел мою новоприобретенную независимость. Она сидела и разговаривала со мной, пила чай, гладила кота Бэгги и, похоже, радовалась тому, что находится вдали от дома. По ней было видно, что она очень несчастна.
– Я тебе завидую, Мэй, – однажды сказала она мне.
– В каком смысле?
– У тебя есть свой собственный дом. Приличная работа. Классный парень. Вот бы и я тоже смогла убраться из этого сраного дома.
– Почему?
– Ну как почему, из-за твоего мудака папаши. Он превратил мою жизнь в полное дерьмо. Я так его ненавижу. Он грязная, мерзкая, самолюбивая свинья. Вонючий жуткий бугай. Не видеть бы его никогда.
Она рассказала мне, как ненавидит его регулярные извращенные сексуальные запросы. Как ненавидит свою работу проституткой. Я и раньше слышала от нее похожие жалобы, но не в такой резкой форме.
– Он все равно заставил бы меня заниматься этим, если бы мог, Мэй. Говорю
