Саша вздохнул и ответил, что это, конечно, здорово, но не очень-то верится, и что будь что будет — он отправляется на экзамен.
Могла ли я оставаться на кухне, хоть и собиралась к вечеру состряпать какое-нибудь гастрономическое чудо?! Спеша, кое-как одеваюсь и бегу в институт. Благо, это не так уж далеко от нашего дома, учитывая московские расстояния. Через час я была там.
Только вбежала на первые ступени парадной лестницы — вниз спускается мой Саша в белом халате и с такого же цвета лицом... Нервно взмахнул правой рукой с одним зажатым пальцем. Я не верю своим глазам: четверка?!
— Да, мамуль, четыре балла!
Саша просто захлебывался от восторга:
— Мама, я знаю Вольфа, но такое!.. Ведь Гаврилов почти в упор видел меня в течение часа и ни разу не среагировал, как будто меня там и не было. Это просто чудо какое-то! Представляю, как Гаврилов будет беситься. Ты иди наверх и жди меня, а я мигом сбегаю за вином».
— За каким вином, Саша, ты же в институте!
— Ты что, уже забыла свою анатомию? Да у нас там все, как из-под танка вылезли. Сейчас на все наплевать, главное — анатомия.
Я стояла на лестничной площадке среди шумной студенческой ватаги. Кто-то поздравлял друг друга с успешной сдачей, кто-то всхлипывал — сценки, знакомые мне и по моей студенческой молодости.
Студенты понимали, что я — мать кого-то из однокурсников, но в таком возбужденном состоянии никто и не спросил, за кого я пришла «болеть». Да и до меня ли им было! За дверью экзаменационной комнаты еще остались их друзья, коим предстояло пройти последний круг ада. И они поминутно приоткрывали дверь, чтобы взглянуть — как там? Посмотрела в щелку, и я и в страхе отпрянула. Уход из медицины в фотожурналистику сказался: я отвыкла от анатомических экспонатов. А тут в двух шагах от меня лежало на столах с десяток проформалиненных человеческих трупов во всевозможных позах. По этим «препаратам» и сдают студенты анатомию. Дальше полукругом стояли пять столов преподавателей, за которыми студенты один на один сдавали экзамен, время от времени вставая и подходя с преподавателями к трупам, что-то пытаясь отыскать в них.
В середине «пятерки» сидел рыжий энергичный мужчина. Гаврилов — это был он. Выглядел точно таким, как его описывал Саша. А в центре зала за несколькими столами сидели студенты, подготавливая ответы по своим билетам и ожидая, какой преподаватель освободится. Как я узнала позже, Саша полчаса готовился к ответу почти перед самым носом Гаврилова, тот видел, как Саша пошел отвечать к доценту за следующим столом, и через 20 минут поставил свою подпись в Сашиной зачетной книжке.
Через несколько минут на площадку вышел и сам профессор, спросил, все ли прошли экзамены. Хор молодых голосов дружно ответил, что все.
«Не все, — хмуро буркнул ученый муж. Лунгин еще не сдал».
Все на перебой стали утверждать, что он уже сдал, что они сами видели оценку в четыре балла. Гаврилов удивленно вскинул огненные брови: «Как сдал? Не может быть! Кому сдавал?» Студенты назвали чью-то фамилию.
Только оказавшись свидетелем этой сценки, я поняла, что Саша не преувеличивал, и этот экзамен мог бы оказаться его последним экзаменом в медицине. Я трепетала от счастья, я видела в том «руку» Вольфа.
Сын вернулся с двумя бутылками «Российского», которые он, как победный стяг, держал высоко над головой. Я была представлена сокурсникам. Вокруг радостный гомон, поздравления, шутки, вино идет по кругу, и я, присоединившись к этой счастливой ватаге, тоже пригубляю прямо из бутылки. Счастливая студенческая пора! Радостные, отправляемся с сыном домой.
Глава 30
И вновь Гиппократы
Однако 1965 год памятен мне не только этими институтскими делами сына, все-таки закончившимися так благополучно. Были разные личные невзгоды, но больше всего волнений было связано с моей болезнью крови, которая резко обострилась. Встал вопрос о моей госпитализации.
Лучшие шансы на благополучный исход лечения все мы видели в том, чтобы любыми путями постараться попасть в клинику железнодорожников, где отделением гематологии заведовал опытнейший и талантливейший специалист по заболеваниям крови, академик Иосиф Кассирский. Суть была не в престижности, а в том, что академик Кассирский знал свою область медицины по-настоящему, и попасть к нему было для больных реальной надеждой на выздоровление. Но в ту клинику доступ имели либо профессиональные железнодорожники, либо партийные чины. А воспользоваться дружбой Мессинга и моим знакомством с самим академиком я не решилась. Вот и выходило, что «не любыми путями».
Но старший сын Володя пошел на святую сыновнюю ложь: он позвонил в клинику, назвавшись каким-то боссом из Министерства путей сообщения, и меня без проволочек приняли, хотя все палаты были забиты до отказа больными.
Через несколько дней, после всех проведенных анализов, во время очередного обхода всего врачебного персонала клиники, Кассирский, который на меня сердился, что не обратилась прямо к нему (Как он сказал: одна моя подпись, и Татьяна лежала бы в лучших условиях), заявил мне, что операция неизбежна, а сотрудникам дал соответствующие распоряжения. Я безропотно согласилась. Но в душе, признаться, дрожала от страха: как медик понимала, что удаление селезенки это далеко не безопасно.
Живым укором всем взрослым, трепетавшим от своих действительных и мнимых недугов, в палате лежала девочка девяти лет, «приговоренная» врачами к смерти, мужественно переносившая все больничные страдания. И накануне операции скорее я забывала с ней свою тревогу, чем она искала во мне удовлетворение своему детскому любопытству, расспрашивая меня о моих странствиях и поездках по заказам издательств.
И в тот момент, когда я описывала девчушке красоты тундры и северного сияния, в палату вошла медсестра и с раздражением в голосе сказала: «Лунгина, вас к телефону. Но чтоб это — в последний раз. Телефонные вызовы отвлекают персонал от работы. И все по пустякам.»
Я робко ответила, что никому телефона клиники не давала, так как и сама не знаю номера.
— Тайболе? — Так звал меня только Мессинг, — тебе завтра предстоит операция?
— Да.
— Не волнуйся. Никакой операции не будет. Спокойной ночи.
И ничего не объяснив, повесил трубку. Я чрезвычайно обрадовалась, но, вернувшись в палату, вспомнила, что не была произнесена та волшебная в таких случаях фраза — «Это не Вольф Григорьевич, а Мессинг!» — и моя надежда потускнела. Но утро вечера мудренее!
Поскорее заснуть, в этом лучшее успокоение.
Рано утром в палату вошла та же строгая сестра и сообщила мне, что операция подготавливается и я не должна принимать пищу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
