Нелегко было при царе Иване Грозном, но много хуже стало в Смуту, когда каждый норовил поступать по собственному разумению. Нет уж, насытились сим блюдом из безначалия и своеволия! Едва не пропали совсем! Детям и внукам наказали не тщиться жить своим умишком, во всем покоряться великому государю и, буде он прогневается, смиренно сносить самые лютые казни, памятуя, что они для пользы.
Иное дело, что Шереметев не ожидал, что «сильные во Израиле», как он называл умудренных летами бояр и воевод, будут оттеснены от государя мальчишками и старыми бабами. Сейчас Московское государство уподоблялось богатому, но безалаберному дому, в коем главенствуют бабы, чего быть не должно, ибо бабам место на своей половине. Однако Шереметев не терял надежды. Только бы договориться с ляхами, а там вернется из плена Филарет Никитич, смирит свою жену Марфу Ивановну, ее сестру Евтинию, братьев Салтыковых и толпу припадочных людишек, набежавших неведомо откуда и жадно припавших к царскому престолу.
Переговоры велись до поздней ночи. На темном небосводе появилась хвостатая звезда. Адам Новодворский, воздев перст к небу, говорил:
– Смотрите на звезду с лучом. Стоит она над вашим Московским государством, и вы по той звезде увидите, что над вами сделается за ваше упрямство и непокорность королевичу Владиславу.
– Знамение небесное – тварь Божия, ему, Творцу, и работает, а рассуждать про то никому не надобно, – не сдавался Шереметев.
Устав пререкаться с московитами о правах королевича, Лев Сапега завел разговор о денежной контрибуции. Шереметев горячо возражал:
– Вы толкуете о своих убытках, а какие нам учинились убытки, того и в смету нельзя положить! Когда ваши сидели в Кремле, королю Жигимонту было отослано без счета всяких узорочей и дано твоим же, Лев Сапега, депутатам и полковникам, ротмистрам и русским изменникам, кои были с вами, по меньшей мере… Эй, дьяк, дай-ка грамоту.
Дьяк Измайлов подъехал к боярину и подал ему лист. Шереметев, пытаясь разглядеть буквы в холодном свете хвостатой звезды, не столько прочитал, сколько сказал по памяти:
– Золотом и серебром и всякою рухлядью по меньшей цене на 912 113 рублей и 27 алтын, а золотыми польскими 340 379 золотых и 13 грошей.
– Сколько, сколько грошей? – засмеялся Александр Гонсевский. – Вы больше потеряете, когда королевич двинется на Москву. Что еще у вас есть не спаленного и не опустошенного, от того останется только земля да вода!
Грозится ясновельможный пан! Шесть лет назад пан Гонсевский присвоил себе чин московского старосты, боярина и начальника Стрелецкого приказа. По наущению предателя Михаила Салтыкова староста московский приказал сжечь дотла царствующий град. Не случайно Гонсевский вскинулся, увидев в руках Шереметева длинный столбец. В том столбце явлено, что пан Гонсевский увез в Польшу царский венец Бориса Годунова и корону Самозванца. Шапку Годунова украшали два огромных самоцвета – лазоревый яхонт и синий яхонт, один оценивался в девять тысяч рублей, другой – в три. Корону Лжедмитрия не успели доделать, но на ней уже был укреплен алмаз необыкновенной величины, а под ним редчайший смарагд. Все камни достались пану полковнику, а еще он заполучил два носорожьих рога, принадлежавших Ивану Грозному. Тем рогам не было цены, худшие по качеству и стертые на конце ценились в немецких землях в двести тысяч угорских золотых. Напрасно пан Гонсевский смеялся, услышав про тринадцать грошей. Все до полушки подсчитано и записано дьяками!
Ни о чем не договорившись, комиссары и послы разъехались со стрелки. На обратном пути князь Мезецкий обеспокоенно говорил Шереметеву:
– Ох, не замиримся с ляхами! Вести приходят одна хуже другой. Рыцарство не желает мира с московскими людьми. Сагайдачный с товарищами присылали сказать королевичу, чтоб им из Московской земли вон не ходить, да и донцы с королевичем ссылаются, что все хотят ему служить.
Шереметев успокаивал суздальского наместника:
– Не робей, Данила Иванович! Ляхи берут нас на испуг! Да, шляхта не хочет мира, но без денег воевать не сможет. Немцы-наемники тем более. Черкасы токмо показывают вид, что воюют. Шли назад мимо Серпухова, посады сожгли, а в крепости от них отсиделись. Черкасы не упустят случай пограбить, однако не станут драться насмерть с православными, как бьются с басурманами.
Как и предсказывал боярин, поляки после ухода запорожских казаков не осмелились на второй приступ. Войско королевича двинулось прочь от Москвы. Когда шли мимо Троицкого монастыря, королевич на всякий случай приказал братии открыть ворота перед истинным государем. Архимандрит и келарь вместо ответа велели бить по ляхам из наряда. Провожаемый грохотом пушек, королевич ушел в Польшу. Его уход облегчил переговоры. Следующий съезд послов и комиссаров состоялся в деревне Деулино по Углицкой дороге в трех верстах от Троицкого монастыря. Поляки настаивали, чтобы дворян при съезде было по сто человек конных да по пятьдесят пеших с каждой стороны. Русские возражали, что Деулино бедная деревушка и не сможет прокормить такую прорву дворян. Лев Сапега, поглядывая на стены Троицкого монастыря, плотоядно облизывал губы и просил, чтобы русские великие послы прислали полякам рыбы.
– Рыбки им захотелось! – негодовал князь Мезецкий.
Полякам был дан ответ, что рыбы никакой из городов из-за прихода литовских людей к Москве не прихаживало ниоткуда. Польским комиссарам не довелось попробовать осетров и белорыбицы. В отместку они строили всякие козни.
– Глянь, Федор Иванович, что измыслили! – ахал дьяк Измайлов, подавая боярину Шереметеву польскую верющую грамоту, в которой королевич Владислав Жигимонтович титуловался царем и великим князем всея Руси.
– Вымарай титул сейчас же! – приказал боярин.
– Дегтем вымараю имя королевича! – пообещал дьяк.
При каждой встрече комиссары Речи Посполитой грозили продолжением войны. Они намекали, что полки гетмана Радзивилла, занятые прежде шведскою войною, теперь свободны и придут на помощь к королевичу. Послы бестрепетно отвечали, что в русских городах теперь много людей в сборе, а на весну и из других государств на помощь много людей придет.
– Все равно ваши казаки иного вора добудут, к нему наши воры пристанут, так у них и без королевича будет другой Дмитрий, – увещевал русских послов Александр Гонсевский. – Знайте, что в Польше растет сын тушинского Дмитрия, учится грамоте.
– Воренка, сына ворухи и Тушинского вора, давно повесили, – отмахивались русские послы.
– Повесили, да не того! Подлинного царевича подменили казаки. Покоритесь лучше королевичу, пока не подрос новый искатель московского престола.
