маски тонкими губами. Неужели мне когда-то могли такие нравиться? Она теребила рукой соломинку в воём стаканчике.
–А вы, я смотрю, взволнованы, дорогой Алекс. Случайно не перед предстоящим ли моментом вечера?
Момент вечера, да. Старая добрая традиция маскарадов, когда в полночь выключается свет, и все снимают маски. Признаться, я и раньше ловил у себя в голове эту мысль: предстоящие несколько секунд могли бы послужить прекрасным шансом вновь улизнуть из зала, однако это не давало возможности избежать грозящихся начаться тут же с включённым светом поисками. Что бы ни творилось в этот странный день, меня из-за этого подозрительно пасли, словно овечку на пастбище. Я посмотрел на часы: уже сорок пять минут двенадцатого. Я было уже повернулся обратно к собеседникам, но тут зацепился за фигуру, стоящую у дальнего столика с закусками и старающуюся без помощи рук снять языком с кончика носа кусок сервелата. Глаза, лоб и левая щека его были закрыты серой маской, но одни лишь действия уже выдавали Генри с потрохами. Если, конечно, никто из иностранных делегаций не решили привести с собой еще одного такого гения мысли. Колбаса слетела с носа, проскользила на своем жирном боку по открытой щеке и сорвалась вниз, где была почти ловко подхвачена руками. Вытерев рукавом пиджака лицо, Генри со всей невозмутимостью принялся жевать этот кусок. Тоже мне, член светского общества. Как его вообще пустили на это мероприятие? Скорее всего, он пришел как ассистент мистера Вольного, который, кстати, держался с тетей Людой недалеко от индийской делегации и заодно тарелок с халвой и фруктами. Меня вдруг пронзила неожиданная мысль: я вспомнил про ещё два маленьких билета – где-то здесь были и мои родители.
Толпа слегка разволновалась, и я, повинуясь ей, посмотрел в сторону главной двери. В окружении толпы находился мужчина, тоже в маске, но узнать которого также не составляло труда: его плечо и рука были крепко зафиксированы медицинским каркасом,– это был мэр города. Мальчишка, держащийся за меня, видимо, услышал со стороны шум и вдруг дёрнулся, словно его подключили к электропитанию:
–А что там происходит? – он напряжённо навострил уши.
–Явление Христа народу,– пробурчал я без особой неприязни,– так, соберись. Нужно найти способ неподозрительно выйти с этой тусовки.
Неожиданно, пока я отвлекся на рассмотрение окружающей обстановки, Рэй побледнел, издал крик умирающей чайки и рухнул на меня. Я не успел поймать его, и тушка в розовом платье свалилась на пол. Я наклонился к нему. Мальчишка отчаянно махал на себя руками, приговаривая трагическим голосом:
–Воды, прошу, воды! Здесь совсем нечем дышать! Держу пари, это всё гадкие кексики! Кто-нибудь принесёт мне попить?!
Мы тут же привлекли львиную долю присутствующей толпы. Кто-то придвинулся ближе, чтобы лучше рассмотреть представление, другие же отошли подальше, на радиус разброса опасного мусора. Вскоре в руке мальчишки уже был бокал шампанского. Тот махом влил в себя половину, после чего довольно причмокнул и поинтересовался:
– А что-нибудь покрепче есть?
Я едва сдержался, чтобы не зарядить ему подзатыльник. Я наклонился и зашипел ему в ухо:
–Ты что вытворяешь? Может, сирену ещё врубишь?
Он заохал.
–Мне срочно нужно в дамскую комнату. Проводи меня до уборной!
А это он ловко придумал, шумно, правда, но в самом его стиле. Я помог ему подняться и повёл его к выходу. Продолжая разыгрывать свою мылодрамму, мальчишка напряжённо вслушивался. Его уши так и торчали в стороны, словно два настраиваемых локатора.
–Мэр рядом?– прорычал он мне в ответ. Вопрос сбил меня с толку.
–Ну, того,– я посмотрел на мужчину с перевязанной лапкой,– слева по курсу. Мне в пространство трёхметровой радиуса от него путь заказан.
Рэй настороженно прощупывал пространство всеми своими ощущениями. Страшно представить, каким был теперь мир для этого ребенка: звон бокалов, чужие голоса, шуршание одежды, запахи туалетной воды, парфюмов, кожи, еды на шведских столах.
–Далеко? – не успокаивался он. Такой неживой интерес к мэру мне совсем не нравился. Я ускорился, надеясь покинуть опасную зону.
–Тебе прям чешется?
–Ты можешь просто ответить?
Я вздохнул, предчувствуя неладное.
–Ну, метрах в трёх.
Мальчишка вдруг резко упёрся и пихнул меня в бок.
–Поворачиваем!
Я упёрся в ответ, мы резко вильнули в диагональ между направлениями к мэру и выходу. А мужчина тем временем общался с какой-то азиатской делегацией. Его вид выражал либо крайнюю беспечность, либо наивысшую степень волнения. У нас затеялась потасовка.
–Что ты, черт возьми, вытворяешь?
Мы остановились, уравновесив упорные силы.
По залу разнёсся звон: все обернулись на стоящего у основания боковой колонны Юсифа с бокалом и вилкой в руках. Рядом с ним стояли несколько переводчиков. Выпрямив спину, он с грацией, которой позавидовали бы маленькие принцессы, откинул со лба скудный клок волос и заговорил. Тут же с небольшим опозданием за его словами зазвучало
–Дорогие гости! Дамы и господа! Нет слов, способных в полной степени описать мою радость сегодняшней знаменательной дате! Остались считанные минуты перед волшебным, символичным моментом в истории, когда все из нас раскроют свои лица друг перед другом. Я хочу, чтобы никто не забывал этот вечер. Ведь, даже сняв тайну, скрывающую различия между нами, мы все равно останемся равными друг между другом.
Умеют же эти политические деятели красиво говорить. Казалось, из обычного похода в туалет они могут сделать эпичную трагедию. Спустя столько интервью, анкет и телешоу, которым я был подвержен за время проектирования Акассеи, я все равно тратил неимоверное количество сил на формулировку одного адекватного ответа на вопрос. Сироп изо ртов этих людей лился просто так, как водичка из крана. Попав под влияние гномьева красноречия, я отвлекся и потерял контроль над мальчишкой. Тот тем временем продвинулся ближе к мэру. Юсиф провозгласил: «Так давайте же сделаем это!» и торжественно влил в себя остатки шампанского.
В этот момент наступила резкая тьма, даже после такой прелюдии оказавшаяся совершенно неожиданной.
Я резко схватил Рэя за руку. Перед глазами, не привыкшими ещё к темноте, ещё стояла картина торжественного Юсифа.
«Вечер Анны Павловны был пущен. Как хозяин прядильной мастерской, посадив работников по местам, прохаживается по заведению, Анна Павловна, прохаживаясь по своей гостиной, подходила к замолкнувшему или слишком много говорившему кружку и одним словом или перемещением опять заводила равномерную, приличную разговорную машину. Но среди этих забот все виден был в ней особый страх за Пьера. Для Пьера этот вечер был первый.. Он знал, что тут собрана вся интеллигенция Петербурга, и у него, как у ребенка в игрушечной лавке, разбегались глаза. Он все боялся пропустить
