Читаем без скачивания Шарло Бантар - Евгения Яхнина

Мадам Мишель сделала движение, чтобы приласкать, успокоить птицу. Как бы отвечая на её заботу, попугай произнёс слово, к которому больше всего привык:

— Лллуиза, Ллуиза!

Пронзительный голос птицы окончательно вывел жандармов из себя. Один из них вытащил попугая из клетки и тут же сдавил пальцами его пёструю головку.

— Зачем это вы? — Мадам Мишель умоляюще сложила руки.

— Пусть в этом доме не будет больше жизни! — грубо закричал жандарм.

Мадам Мишель растерянно оглянулась по сторонам. Она поняла: в этом доме больше не будет жизни. Луиза сюда никогда не вернётся, она её больше не увидит.

Плечи Мишель-старшей сгорбились. Через несколько секунд она снова подняла голову, окинула взглядом комнату и сказала:

— Пять минут прошло. Я готова идти за вами!

Глава девятнадцатая

«Не пить вам нашего вина!»

Осторожно, чтобы не пролить кофе, Мари спустилась по лестнице дома, где жили Мишель, и только хотела перейти дорогу, как увидела за поворотом знакомую высокую фигуру Клодины.

Маркитантка торопилась. Лёгкий ветер трепал её кудрявые тёмные волосы, ниспадавшие на шею. К груди, перевязанной накрест шалью, она крепко прижимала большую бутыль с красным вином.

— Мадам Клодина! — окликнула её Мари.

Клодина издали улыбнулась ей и ускорила шаг.

Мари, в свою очередь, заторопилась. Ей хотелось вдоволь поговорить с зеленщицей и разузнать у неё, что происходит в городе.

— Куда вы так поздно? — осведомилась она у зеленщицы, пожимая ей руку.

— Бегу на улицу Вьей-дю-Тампль. Туда повели две партии пленных. Может, я ещё поспею… Выпьет бедняга моего вина — приободрится… Всё легче умереть…

— Но солдаты вас не пропустят!

— Сегодня мне уже два раза удалось. Теперь, ночью, и того проще, — ответила маркитантка и горько усмехнулась.

Мари восхищённо смотрела на Клодину.

— А Клод? — спросила она.

При упоминании имени Клода лицо маркитантки просветлело.

— За ним присматривает соседка. Поверишь ли, в последнее время я не каждый день его вижу.

— Эй ты, красотка, вот кстати! Не для нас ли несёшь вино? Мы только его и ждали. Дай отведать! — услышала Мари голос за своей спиной.

Два солдата торопливо приближались к Клодине.

Маркитантка резко отшатнулась, когда один из них потянул за конец её шали.

— Не про вас это вино заготовлено! — сурово сказала женщина.

— Ишь ты, какая несговорчивая! Дорого его ценишь!. Что ж, можно и заплатить. За этим дело не станет! — И солдат полез в карман за деньгами.

— Мне твоих денег не надо. Вина не получишь! — отрезала Клодина.

Испуганная Мари перебегала глазами с лица солдата на покрывшееся багровыми пятнами лицо Клодины.

Солдат рассердился.

— Не дашь, так и сам возьму! А твой милый попьёт и водичку! — грубо расхохотался он и протянул руку, желая выхватить бутыль из рук Клодины.

— Не пить вам нашего вина! — злобно и торжествующе крикнула маркитантка, увернувшись от солдата, и с силой бросила бутыль на камни мостовой.

Струйки вина потекли по булыжнику, образуя красные лужицы.

Разъярённый солдат вытащил револьвер, и не успела Мари опомниться, как Клодина рухнула наземь. Маркитантка не застонала, не крикнула… Кричала Мари. Она кричала не своим голосом и не могла оторвать глаз от тонких ручейков крови, которые смешивались с красными струйками вина.

Мари бросилась на колени перед распростёртой на земле Клодиной, схватила её руку. Рука была тяжёлая, безжизненная… Маркитантка уже не дышала. Черты её лица разгладились и были строги, почти суровы…

— Уходи, девчонка, подобру-поздорову, а то и с тобой будет то же! — зарычал солдат, обозлённый, что ему не досталось вина.

Мари бросилась бежать. Скорей, скорей домой, к маме! Уткнуться лицом в подушку, закрыть глаза… Не видеть, не слышать… Забыть!..

У порога Мари остановилась. Надо успокоиться!.. Дыхание её всё ещё было прерывистое, сердце неудержимо колотилось.

— Почему так долго? Где ты была? — послышался слабый голос мадам Моллет, лежавшей в постели.

— Я заходила к мадам Мишель, мамочка. Она прислала тебе кофе. Только… я… я… по дороге споткнулась и разлила его…

— Уж не обидел ли тебя кто, Мари? Скажи, моя деточка!

Едва сдерживаемые рыдания вдруг подступили к горлу Мари. Она тихо всхлипнула.

— Что с тобой? О чём ты? — тревожно спросила мать, приподнимаясь на локте.

— Мне так жаль… что… я не донесла тебе кофе!

— И не стыдно тебе в такое время плакать из-за пустяков! — с упрёком сказала мадам Моллет. — Лучше скажи мне, вернулась ли мадемуазель Луиза?

— Нет ещё.

— Уж не арестовали ли её?

— Н…не знаю, — пролепетала девочка, вытирая слёзы.

— Ах, какие ужасные дни! — сказала со вздохом Моллет-старшая. — Пока тебя не было, забегала соседка Антуанетта и рассказывала, что улицы прямо усеяны трупами… Неужели это правда?

— Не знаю, не видела… — поспешила ответить Мари.

— Что будет с жёнами и детьми тех, кто погиб вот так на улице! — продолжала мадам Моллет.

Она говорила ещё и ещё, но Мари только машинально кивала головой, а сама всеми помыслами была там, на улице, где лежала мёртвая Клодина.

Ночью Мари не могла уснуть. Непривычным мыслям было тесно в голове. Сколько перемен за короткое время! Ещё совсем недавно, всего два месяца тому назад, Мари смутно представляла себе будущее. Лишь в мечтах она видела себя настоящей цветочницей. Не той, что продаёт на углу фиалки, а мастерицей, которая шьёт из атласа, бархата и других дорогих материй нарядные цветы для отделки платьев богатых дам.

Но вот наступили недолгие счастливые дни Коммуны, и прежние мечты показались Мари смешными и жалкими. Да и сама Мари стала не та. Не стесняясь, она признавалась самой себе, матери, Шарло, Гастону, что в глубине души ей всегда хотелось быть учительницей, как Мадлен Рок, как сама мадемуазель Луиза. Но разве можно было прежде думать об этом всерьёз? А теперь? Правда, прежде чем учить других девочек, ей придётся долго учиться самой. Но Мари уже не будет больше стоять на перекрёстке с букетами цветов: осенью она пойдёт в школу.

По постановлению Коммуны, много религиозных школ стало гражданскими. Из школы Сен-Никола, мимо которой Мари ежедневно проходила, удалили всех воспитательниц-монахинь. Вместе с новыми учительницами в затхлую обстановку школы как будто ворвался свежий ветер… На месте деревянной статуи, изображавшей божью матерь, теперь висела большая карта Франции. Указывая реки, города и горы железной линейкой, которой ещё недавно суровая монахиня больно била по пальцам провинившихся девочек, учительница с увлечением рассказывала о том, как богата французская земля. А какой счастливой станет Франция, когда вслед за Парижем последуют и другие города и деревни! Девочки забывали, что они на уроке, и не хотели уходить из класса, хотя звонок беспрерывно трещал, созывая их на обед…

Мари повернулась на другой бок, натянула простынку на глаза.

До неё донеслось спокойное, ровное дыхание матери.

Тогда девочка вскочила с постели и подбежала к окну. Было ещё темно, но она напряжённо вглядывалась туда, где осталась лежать Клодина. Опершись руками о подоконник, она выглянула на улицу. Тихо… Лишь изредка доносились редкие выстрелы… Рука её нащупала цветы, стоявшие на окне. Вот фиалки. Это самые крупные. Вот такие она отдала Гастону. Где-то он теперь? Жив ли?.. Мари выдернула из кувшина несколько фиалок. Одна, две… восемь… пятнадцать… Она сама не знала, для чего их считает. Стараясь не разбудить мать, девочка набросила пальто поверх рубашки и, босая, бесшумно направилась к двери, сжимая в руке букет.

На улице никого не было. Мари шла, спотыкаясь и озираясь вокруг. Что, если её кто-нибудь увидит? С цветами… одну? Погибнет не только она, но и мать. Холодный пот выступил на лбу у Мари. Сердце забилось, как пойманная птица. В висках, перебивая друг друга, застучали молоточки.

Месяц вдруг выплыл из-за туч. Его бледный свет бросал перламутровые блики на оконные стёкла, на омытую росой свежую листву деревьев. Невысокие серые дома, окаймлявшие узкую уличку с двух сторон, приняли сразу причудливые очертания. Мари ускорила шаги…

Клодина лежала на том же месте, с тем же спокойным выражением лица. Рядом, поблёскивая, стоял кофейник мадам Мишель. Преодолевая тот особый страх, какой вызывала в ней самая мысль о мёртвых, Мари опустила цветы на холодную грудь Клодины.

Глава двадцатая

В плену у версальцев

Кри-Кри был подавлен. Ему казалось, что нет человека несчастнее, чем он.

Однако, когда он очутился в подвале, где сидели, лежали и стояли пленные коммунары, а также и те, кого заподозрили в близости и сочувствии к ним, Кри-Кри понял, что его горе — это только капля в океане общих испытаний.