После чтения Энни поблагодарила миссис Армстронг за прекрасную работу, перекинулась парой любезностей с Лили Гесселиус, поговорила с Джоном Суоном о новой сеялке, которую она заказала в лавке кузнеца. При этом она не сводила глаз с двери, ожидая, что Кристи появится с минуты на минуту. Этого не случилось. Артур Ладд сказал, что он не присутствовал и на вечерней молитве, похоже кто-то в приходе заболел или попал в беду. Только тут она заметила, что и доктор Гесселиус отсутствует. По-видимому, Артур был прав.
Горькое разочарование захлестнуло Энни, как если бы она выпила уксус, затем она почувствовала угрызения совести; действительно, ей следовало бы сочувствовать неведомому больному. Она же не ощущала ничего, кроме досады, что не встретится с Кристи. Эта встреча грозила быть несколько натянутой, по крайней мере, сначала, но это ее не пугало. И вот теперь, когда возможность оказалась упущенной, она осознала, как сильно желает увидеть его, сколь многого ждет от этой встречи.
Она вышла на улицу вместе с остальными, желая доброй ночи соседям. Ночь, лунная и безоблачная, была необыкновенно тепла. Уже стоя на улице перед домом викария, Энни всерьез подумала, а не вернуться ли ей, не постучать ли в окно и не сказать ли миссис Ладд, что она подождет викария в его кабинете. Действительно, ничто не мешало ей именно так и поступить; она же была леди д’Обрэ, она могла заявить, что хочет дождаться его, сидя на крыше, и никто бы ей не запретил. Но она не пошевельнулась. После всего, что случилось, такой шаг был бы чересчур решительным. Как если бы она вознамерилась взять назад свое слово.
Из ветвей бука, росшего на краю деревенского сквера, страшным голосом прокричала сова. Энни подумала о том, что ей придется идти в свой пустой дом, сделать чашку чая, подняться с ней в свою пустую спальню и выпить ее в своей пустой постели.
Одна мысль об этом показалась ей невыносимой. Только не сегодня.
Она твердо решила увидеть его в этот вечер. Обойдя пятно света, лившегося на лужайку из сводчатого окна, она пробралась в полосу тени, покрывавшей церковное кладбище. Она будет ждать его здесь. Просто чтобы увидеть, как он. Просто чтобы сказать ему «спокойной ночи».
Она не лгала в тот день, когда сказала Кристи, что любит кладбища. Мертвые – они мертвые и есть, и нечего бояться этого испещренного лунными пятнами сада на костях. И все же на память ей пришли пугающие шалости деревенских детей в ночь накануне Дня Всех Святых. В эту ночь духи ада бродят по земле. В глубине души жители Уикерли верили в это. Они преследуют несчастных людей, и для тех есть лишь одно спасение – обмануть духов, замаскировавшись под них. В этот день дети одеваются в одежду своих родителей и носятся по деревне с завываниями и выдолбленными тыквами в руках, в которых сквозь прорези в виде глаз и оскаленных пастей горят укрепленные внутри свечи. Поднося эти адские рожи к окнам коттеджей, дети пугают их обитателей.
Улыбнувшись про себя, Энни вспомнила уравновешенную, спокойную, умную проповедь, которую в тот день (всего три дня назад!) прочел Кристи. Ведь Праздник Всех Святых дал имя его церкви, так что случай выдался более чем подходящий. Примирить современное англиканство с пережитками языческих ритуалов, древними, как сама кельтская культура, – вот задача, достойная добросовестного священника, дающая ему массу возможностей для интереснейших исследований. Она никогда не пропускала его воскресных проповедей: слушать Кристи было одно удовольствие. Они вовсе не отличались драматичностью, но зато приоткрывали окно в мир его мыслей. И этот мир казался Энни захватывающе интересным.
«Руфус Маркам», – прочитала она на невысоком могильном камне. А может быть, «Маркус» – трудно сказать. Дата его смерти – 2 июня 1741-го – была ясно видна, а вот дата рождения почти стерлась; тысяча семьсот что-то, значит, до глубокой старости Руфус не дожил. Поэтому он вряд ли обидится, если она присядет на его надгробие. С этого места ей будут слышны шаги Кристи по щебню дорожки к его дому. От посторонних глаз ее укрывал массивный памятник, гораздо более внушительный, чем у Руфуса, – скульптура ангела на широком пьедестале, украшенном всеми полагающимися надписями, выбитыми в твердом мраморе. А ведь смерть уравнивает всех, не так ли? Вот совершенно мирская мысль, приходила ли она в голову кому-нибудь из тех, кто навещает это кладбище? Возможно, нет, но от этого мысль о всеобщем равенстве в смерти вовсе не становится менее правдивой, менее печальной. Энни предалась воспоминаниям. Ее мать похоронена в Реймсе, отец – в Лондоне. Других родственников у нее нет, по крайней мере таких, о которых стоит вспоминать; кажется, где-то существуют какие-то кузины ее матери, но она представления не имела, где именно. После смерти отца она была полностью предоставлена сама себе. Поэтому, кроме Джеффри, некому будет, так сказать, и оплакать ее. Вот пример ничего не значащего трюизма, который только будоражит мысли и не ведет никуда.
Она передернула плечами и подняла голову, чтобы сквозь ветви деревьев посмотреть на луну. В тот же миг церковные часы пробили десять. Она вздрогнула: оказывается, уже так поздно, она потеряла счет времени. За высокой кладбищенской оградой, в окне дома викария на втором этаже горел свет. Спальня Кристи? Может быть, миссис Ладд оставляет в ней на ночь свет, когда он задерживается допоздна? Ему, наверное, приятно видеть этот приветственный знак в темноте, когда он, усталый, подчас подавленный, возвращается домой. Свет домашнего очага. Она опять передернула плечами и сама ощутила эту подавленность. Неизвестно почему. Послышался новый звук, и Энни насторожилась.
Неторопливые шаги сперва гулко отдавались на камнях мостовой, потом мягко зашуршали в траве. Она поднялась, отряхнула юбку, поправила волосы, от волнения у нее все похолодело внутри. Калитка скрипнула на ржавых петлях, и Кристи вошел внутрь ограды. Он не заметил ее. Опустив плечи, он прошел мимо и направился к железной скамье под огромным буком, росшим у самой стены.
Лунный свет, проникавший сквозь ветви, заливал его, накладывая серебристые пятна на плечи, покрытые темной сутаной, и на волосы, золотистые даже сейчас. Как всегда, при взгляде на него она подумала о некоем ангеле. Одном из Божественных воинов, широкоплечем солдате армии Бога, с твердым взглядом, с мечом в руке. Улыбаясь, она шагнула к нему, но тут же замерла, когда он неожиданно опустился на колени и закрыл лицо руками.
Сердце у нее заколотилось. Он плачет? Необъяснимый страх охватил ее, как будто все, что она раньше знала о нем, стало меняться и переворачиваться с ног на голову.
«Он не должен… О, прошу тебя, не позволяй ему плакать», – молила она, забыв, что не верит в Бога. Полная тревоги, она шагнула вперед. Даже когда гравий заскрипел у нее под ногами, Кристи не услышал ее шагов. Немного не доходя до него, она остановилась в нерешительности. Ей не хотелось вторгаться в его переживания, но и оставить его сейчас она не могла. Он запустил пальцы в свои светлые волосы и взъерошил их. У нее было такое чувство, что она подглядывает за чем-то запретным. Каждое мгновение она ждала, что вот-вот он заметит ее, но напрасно. В конце концов ей ничего не осталось, как окликнуть его.
