– Разрешите проводить вас домой, Энни.
– Нет. Спасибо. В этом нет необходимости.
– Очень поздно, вам не следует быть на улице одной.
– Ничего со мной не случится. Все равно все, кроме нас, спят.
– Я не хочу, чтобы вы шли домой одна так поздно.
Они еще немного поспорили, но она не сдавалась.
– Я отняла у вас слишком много времени сегодня вечером, Кристи. Я даже не знаю, зачем я вам все это рассказала.
– Я рад, что вы рассказали. Вы об этом сожалеете?
– О чем я жалею, так это о своем эгоизме. Это вам нужно было сегодня дружеское внимание, а я почему-то решила нагрузить вас еще и своими заботами.
– Вы не были мне в тягость, вы это знаете.
– О, так вы относитесь ко всем, все мы овцы вашего стада, преподобный Моррелл. Вы должны больше заботиться о себе. Нас много, и мы злоупотребляем вашей добротой. Если вы не остережетесь, мы вас задавим. – Она сказала это в шутку, но, сказав, она увидела в своих словах чистую правду. Кристи будет нести все, что его попросят, и о себе он подумает в последнюю очередь.
– Я вам ничем не помог, – запротестовал он. И прежде чем она успела возразить, добавил: – Я сдержу обещание, которое вам дал, Энни, но мне это непросто. Если вам когда-нибудь взаправду понадобится помощь, какое бы то ни было духовное руководство, хотя бы простейший совет, я боюсь – в этих обстоятельствах, – что я последний человек, который может вам помочь.
– Наоборот, первый, – быстро возразила она. Слова «в этих обстоятельствах» захватили ее; казалось, они трепетали в воздухе между ними. Ей хотелось глубже постичь эти «обстоятельства», призналась она себе и сразу почувствовала себя виноватой.
– Не переживайте. Так случилось, что я – последняя женщина, которой может понадобиться духовное руководство, от вас или кого другого. Вам не в чем себя упрекнуть. А сейчас – спокойной ночи. Я вас не задержу здесь больше ни на минуту. Спасибо за ваше терпение.
– Энни.
– И за вашу дружбу.
Энни говорила очень быстро, произнося эти случайные бойкие слова в страхе, что он пересмотрит их соглашение и покинет ее по-настоящему и навсегда. Она отступила от него прежде, чем он придумал, что сказать в ответ, и заторопилась к калитке.
– Увижу ли я вас снова – в следующую пятницу?
Даже для нее самой ее голос прозвучал до нелепости беззаботно, хотя от его ответа зависело все.
Он заставил ее ждать, ее рука замерла на железной задвижке калитки, казалось, на целую вечность. Наконец он сказал: «Да» – как раз в тот момент, когда часы на церковной колокольне начали бить полночь. Из-за густого колокольного звона он не услышал, как она горячо прошептала:
– Слава Богу.
11
Кристи распрямил одеревеневшие плечи, потер уставшие глаза и вычеркнул еще один пункт в своем списке дел: «Рождественская проповедь». Там еще оставалось: крещение Куртиса, визит настоятеля – предупредить миссис Ладд, повидать Уйди, поблагодарить капитана Карнока, разобраться с Найнуэйсом. А в список не попали еще наставления мальчикам Вутена через час, после чего ему предстояло провести сложные переговоры между Софи Дин и ее дядей, мэром Вэнстоуном, которые должны были встретиться «в доме викария», а проще говоря, у него в гостях под предлогом дружеского ужина. Софи – единственная наследница отца, но она сможет вступить в права только через девять месяцев, в день совершеннолетия. А дядя Юстас хотел бы тем временем получить права на управление рудником Гелдера, хотя его племянница самой судьбой была предназначена для того, чтобы стать его владелицей. Дело Кристи – выработать компромисс.
За час, оставшийся до прихода Вутенов, он может написать записку капитану Карноку с выражением благодарности за его щедрое предложение прислать следующей осенью работников со своей фермы, чтобы собрать урожай с церковного надела. Или он может обдумать тактичный способ обойти последнее странное предложение старосты Найнуэйса обязать тех, кто заснул во время проповеди, повторить по памяти вечернюю службу перед прихожанами, которые захотят остаться и послушать их. Или посоветоваться с экономкой, чем угостить и как устроить сельского настоятеля, который собирается на следующей неделе провести два дня в их приходе. Но вместо того, чтобы взяться за одно из этих дел, Кристи встал из-за стола и посмотрел в окно, что выходило на омытый дождем церковный двор. В Линтон-холле у Энни была гостиная на третьем этаже. Ей там нравилось писать письма или читать, глядя в окно на деревья и поля, на деревню вдали. Может быть, она там сейчас и чувствует, как и он, печаль, следя за каплями дождя, скатывающимися с запотевшего стекла. Однажды она ему сказала, что из ее окна виден шпиль церкви. Может быть, она сейчас смотрит на него сквозь ноябрьскую дымку. Может быть, она сейчас думает о нем.
Он не мог больше бороться с мыслями о ней. В некоторых отношениях он был сильным волевым человеком, но здесь его сила и воля не имели значения. Иногда ему казалось, что, если бы он проявил твердость в своем решении больше не видеть ее, он преодолел бы это, хотя бы настолько, чтобы снова работать как обычно. Настолько, чтобы сосредоточиться на десять минут подряд и не думать о ней. А потом казалось, что нет, не преодолел бы.
Он любил ее. Она – жена его друга, но это ничего не значило. Он размышлял и молился часами, но ничего не изменилось. Он ее любил.
Где Божественная воля в этом бедствии? Это испытание? Какая тут может быть цель, кроме того, чтобы сделать его несчастным? Что бы сделал его отец в этом положении?
Это был самый бесполезный вопрос из всех: его отец никогда не поставил бы себя в такое затруднительное положение. Кристи не хотел этого, Бог свидетель, но, так или иначе, это случилось, и он одинок, у него нет ни друга, ни наставника, чтобы довериться им. На этот раз он сам назначал правила, так как двигался один, не следуя по безгрешной, проверенной временем дороге отца.
Он подумал о том вечере, когда окончательно понял, что надежды нет, что нет смысла бороться дальше, или называть то, что он чувствовал к Энни, более чистыми и разрешенными словами: восхищение, например, или привязанность. Это случилось на Празднике сбора урожая. На ней было голубое платье с малиновым шарфом, завязанным вокруг талии. Золотые серьги в ушах и черный медальон на груди. Она сама разливала рабочим-гостям эль из глиняного кувшина, раздавала деревянные тарелки с едой и корзины с хлебом, бисквиты, фрукты, сласти со сбитыми сливками. В начале вечера волосы у нее были аккуратно причесаны и скреплены гребнями, но к концу они растрепались, а ее лицо слегка заблестело от жары, и часто раздавался ее мягкий, низкий смех. Она ему казалась прекрасной цыганкой: если бы на дворе горел костер и она плясала вокруг него, он бы и глазом не моргнул.
