Читаем без скачивания Ветер сквозь замочную скважину - Стивен Кинг

И тут две болотные твари рванулись вперед, нацелившись прямо на островок Тима. Он вскочил на ноги и закричал первое, что пришло в голову:

– Только попробуйте! Только попробуйте, гадины! Перед вами стрелок, истинный сын Гилеада и Эльда, и вам же самим будет хуже!

Тим сомневался, что эти безмозглые твари понимают смысл его слов – и что это их остановит, даже если и понимают, – но звук его голоса их испугал, и они уплыли прочь.

Только бы не разбудить дракониху, подумал Тим. Проснувшись, она меня испепелит, просто чтобы стало тихо.

Но разве у него был выбор?

Когда болотные твари попытались наброситься на него в следующий раз, Тим не только кричал, но и хлопал в ладоши. Он бы еще барабанил по полому бревну, если бы на островке было бревно, и Наар забери дракониху. Тим подумал, что если ему суждено сгинуть в этом болоте, то уж лучше сгореть в драконьем пламени, чем быть съеденным заживо водяными чудовищами. Смерть в огне будет быстрее и милосерднее.

Ему вдруг пришло в голову, что, может быть, сборщик налогов сейчас где-то рядом, наблюдает за ним и от души забавляется. Немного поразмыслив, Тим решил, что, наверное, так и есть. Но только отчасти. Он наблюдает, да. Однако сборщик налогов не станет пачкать свои сапоги в этом вонючем болоте. Он сидит где-то, где сухо и тепло, и наблюдает за представлением в своей волшебной серебряной чаше, и Арманита кружится над ним. Или даже сидит у него на плече, подперев подбородок крошечными руками.

К тому времени, когда первые мутные лучи рассвета начали пробиваться сквозь сплетение древесных ветвей, нависающих над болотом (Тим никогда раньше не видел таких деревьев: скрюченных, безобразных, густо заросших мхом), кочку, где сидел мальчик, окружало уже два десятка болотных тварей. Самые мелкие из них достигали, наверное, десяти футов в длину, но большинство было гораздо крупнее. Крики и хлопки их уже не пугали. Они готовились наброситься на него.

И словно этого было мало, теперь, когда стало чуть-чуть светлее, Тим увидел, что его смерть не пройдет незамеченной: его сожрут на глазах у зрителей. Света было еще мало, поэтому Тим не мог разглядеть лица. И тихо порадовался про себя, что не может. Ему было достаточно и того, что он видит их согнутые, искривленные, получеловеческие фигуры с косматыми головами. Они стояли на берегу топи, ярдах в семидесяти или восьмидесяти от островка Тима. Мальчик отчетливо различал пять или шесть фигур, но, кажется, их было больше. При таком тусклом, рассеянном освещении ни в чем нельзя быть уверенным. Они стояли, сгорбившись и вытянув шеи вперед. Лохмотья, свисавшие с их неотчетливых тел, могли быть остатками одежды, но могли быть и лентами мха вроде тех, что свисали с древесных ветвей. Тим подумал, что они похожи на племя сказочного болотного народца, поднявшегося со дна топи, чтобы посмотреть, как водяные чудовища сперва поиграют с добычей, а потом сожрут ее с потрохами.

Ну и пусть смотрят. Смотри – не смотри, все равно мне конец.

Один из ящеров, круживших вокруг Тима, оторвался от стаи и приблизился к кочке, взбивая воду хвостом. Огромная голова поднята над водой, челюсти приоткрыты в кровожадном оскале. Одна только пасть чудища была больше, чем весь Тим целиком, и эта пасть ударила прямо по кочке, чуть ниже того места, где стоял мальчик. Кочка вздрогнула и затряслась, как желе. Несколько зрителей из болотного народца заулюлюкали и засвистели. Тим подумал, что они напоминают толпу, которая собирается поглазеть на субботний крокетный матч.

От этой мысли Тим так разозлился, что совершенно забыл о страхе. На месте страха теперь поселилась холодная ярость. Значит, болотные твари его сожрут? Да, скорее всего так и будет. Мальчик не видел другого исхода событий. И все-таки, если четырехзарядник, который дала ему вдова Смэк, не совсем отсырел, тогда у него, может быть, и получится прикончить хотя бы одну из зверюг. Пусть хоть одна, но заплатит за завтрак.

А если пистолет не выстрелит, я его переверну и буду дубасить чудовище по голове рукояткой, пока оно не откусит мне руку.

Ящер уже выбирался из воды. Огромные когти на коротких передних лапах рвали в клочья пучки камышей и травы, оставляя на топкой земле длинные черные разрезы, тут же наполнявшиеся водой. Хвост чудовища – черновато-зеленый сверху, а снизу белый, как живот мертвеца – бил по воде, поднимая фонтаны мутной вонючей слизи. Маленькие глазки над длинной мордой смотрели прямо на Тима. Смотрели не отрываясь. Они как будто пульсировали: становились то больше, то меньше. Челюсти двигались, зубы скрежетали, как камни, трущиеся друг о друга.

На берегу – буквально в семидесяти ярдах от Тима, но с тем же успехом это могло быть и сто колес – зрители из болотного народца вновь разразились криками, как будто подбадривая чудовище.

Тим открыл мешок. Его руки были тверды, а движения уверенны и спокойны, хотя ящер уже наполовину выбрался из воды и расстояние между промокшими ботинками Тима и этими кошмарными скрежещущими зубами составляло теперь не более трех шагов.

Он отвел назад один из курков, как показывала ему вдова, обхватил пальцем спусковой крючок и опустился на одно колено. Теперь его голова оказалась примерно на одном уровне с головой приближающегося чудовища. Мальчик чувствовал зловонное, отдающее тухлым мясом дыхание ящера. Видел пульсирующую розовую глотку. И все-таки Тим улыбался. Он чувствовал, как его губы растягиваются в улыбке, и был этому рад. Хорошо умирать улыбаясь. Да, именно так. Тим жалел лишь об одном: что это не сборщик налогов ползет к нему по мокрой траве со своей зеленой подружкой-предательницей на плече.

– А вот получи-ка, урод, – прошептал Тим и нажал спусковой крючок.

Грохот был таким сильным, что в первый миг Тим подумал, что пистолет взорвался у него в руке. Однако взорвался не пистолет – взорвались кошмарные глаза ящера. Брызнули черно-красной сукровицей. Ящер взревел от боли и свернулся кольцом. Короткие передние лапы задергались, словно пытаясь схватиться за воздух. Ящер свалился в воду, забился в агонии, а потом вдруг затих и перевернулся брюхом кверху. Вокруг его головы, частично погруженной в воду, начало расплываться мутное красное облако. Кровожадный голодный оскал превратился в застывшую ухмылку смерти. Птицы, так грубо разбуженные громом выстрела, с громкими возмущенными криками поднялись в поднебесье, выпорхнув из сплетения древесных ветвей.

Все с тем же холодным спокойствием (и по-прежнему улыбаясь, хотя он сам этого и не осознавал) Тим открыл пистолет и вытащил использованную гильзу. Она дымилась и была теплой на ощупь. Мальчик схватил половину буханки, вынул затычку из хлебного мякиша, запихал его в рот и вставил новый заряд в пустую камору. Быстро закрыл пистолет и выплюнул хлеб, который теперь приобрел вкус машинного масла.

– Давайте! Плывите сюда! – крикнул он ящерам, возбужденно метавшимся взад-вперед в мутной воде (бугор, обозначавший макушку спящей драконихи, теперь исчез). – Плывите и получите еще!

Это была не бравада. Тим вдруг понял, что ему действительно хочется, чтобы они приплыли и полезли к нему. Никогда в жизни он не испытывал ничего подобного: даже папин топор, который по-прежнему был при нем, не казался Тиму таким восхитительно правильным и настоящим, как тяжелый четырехзарядник в его левой руке.

С берега донеслись звуки, которые Тим в первый миг не узнал. Не потому что они были странными, а потому, что они шли вразрез с его первоначальными представлениями об этих людях. Болотные жители аплодировали.

Когда Тим повернулся к ним с дымящимся пистолетом в руке, они упали на колени и принялись стучать себя кулаками по лбам. При этом они выговаривали одно слово – возможно, единственное, которое знали. Это было слово «хайл», одно из немногих, которые звучат одинаково и на низком, и на высоком наречии; слово, которое Мэнни называют фин-Ган, или «первое слово»; слово, которым был сотворен мир.

Неужели они…

Тим Росс, сын Джека, перевел взгляд с коленопреклоненных болотных жителей на древний (но очень даже годный) пистолет у себя в руке.

Неужели они подумали, что я…

Да, именно так они и подумали.

Жители Фагонарда решили, что он стрелок.

Тим на мгновение остолбенел. Он смотрел на них с кочки, где сражался за свою жизнь (и все еще мог ее потерять); они тоже смотрели на него, стоя на коленях среди высокой травы и вязкого ила и прижимая ко лбам кулаки.

Когда прошло первое потрясение и к Тиму вернулась способность думать и рассуждать, он понял, что надо воспользоваться их верой, пока не поздно. Он попытался припомнить какую-нибудь подходящую историю из тех, что ему рассказывали папа с мамой, или тех, что вдова Смэк читала ученикам в своих ценных книгах. Но ничего подходящего не находилось, пока Тим не вспомнил фрагмент одной старой легенды, которую слышал от Гарри по прозвищу Щепка, чудаковатого старика, работавшего на лесопильне неполный день. Старина Гарри был малость с придурью: имел привычку наставлять на людей указательный палец и делать вид, что стреляет из револьвера, и постоянно бормотал себе под нос какую-то ахинею, утверждая, что изъясняется Высоким Слогом. Больше всего на свете он любил говорить о суровых мужчинах из Гилеада, которые носят на поясе револьверы и пускаются в странствия на поиски приключений.