С получением разрешения на выезд это становилось еще очевиднее – уголовников не выпускают за границу. Всё сходилось на том, что уезжать надо, и всё упиралось в то, что это будет не отъезд, а бегство.
Увы, этот маленький, сидящий глубоко в нас комочек иллюзий под названием «совесть» оказывается иногда сильнее доводов рассудка и даже разумного страха смерти. Мы все мечтали о свободном мире, но никто из нас не хотел спасаться бегством. Никто не хотел уезжать.
Наружка
Человека можно посадить. Это легко. Можно убить или терроризировать угрозой убийства. Тоже нетрудно. Можно достать обысками, допросами, лишением работы, склоками с соседями или проработкой на собраниях. На кого-то действует, на кого-то нет. Арсенал средств у КГБ велик. Среди них есть способ, который не имеет специального названия и применяется относительно редко из-за его дороговизны.
По виду это наружное наблюдение, слежка. По сути – конвой, круглосуточное психологическое давление. Чекисты ведут слежку не скрываясь, не пытаясь остаться незамеченными. Наоборот, всячески демонстрируют свое присутствие. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, без праздников и выходных, много недель подряд.
Впрочем, тут кому как. Это редко бывает больше нескольких недель, но мне они устроили такую наружку почти на полгода – за вычетом примерно недели по каким-то своим оперативным соображениям и тех счастливых дней, когда я от них сбегал.
Они установили за мной конвойную слежку через несколько дней после обысков 10 октября. Как я узнал позже, мне досталась бригада, следившая перед арестом за Толей Щаранским. Это именно они вшили ему в дубленку жучок, когда он был то ли на чьем-то многолюдном дне рождения (а дубленка беззащитно висела в прихожей), то ли на допросе, перед началом которого ему любезно предложили раздеться. С тех пор и до самого своего ареста Толя был как на ладони, даже когда наружки не было рядом. Мастера!
С этими мастерами мне и предстояло вести многомесячную дуэль – соревнование в хладнокровии, выдержке, психологической стойкости, интеллектуальных способностях и физической подготовке.
Начало, как всегда, было в их пользу, потому что инициатива принадлежала им. Я нервничал. Не так, конечно, как в первый раз, но все же. Что может означать такая слежка? Самое вероятное, что вот-вот возьмут. Это только где-то через месяц начинаешь понимать, что они затеяли игру на психологическую выживаемость, а в первые дни думаешь только о близком аресте.
Казалось бы, что с того, что рядом идут какие-то люди? Их в Москве миллионы, все время кто-то идет рядом! Всегда кто-то сидит в метро напротив тебя и скользит по тебе скучающим взглядом. Но нет, эти – одни и те же, они идут именно за тобой. Тебе от них не отделаться. Человек с нормальной психикой натурально начинает психовать!
Через некоторое время к этому привыкаешь. Помимо психологического дискомфорта такая слежка создает некоторые неудобства. Невозможно предпринимать никаких действий, которые по каким-то соображениям надо скрыть от КГБ. Ничего особо секретного, но нельзя подставлять других людей. Я, например, доставал в больших количествах остродефицитную тогда красную икру в гастрономе, что был в первом этаже высотки на Котельнической набережной. Там работала моя знакомая продавщица, которой я когда-то оказывал скорую помощь. Икра всегда была под прилавком и почти никогда – в продаже. Каждый месяц я брал десятка два-три банок для посылок политзаключенным психбольниц. Отправкой посылок у нас в Рабочей комиссии занималась целая группа людей, а деньги на это давал солженицынский Фонд помощи политзаключенным. Но не мог я при слежке идти в тот гастроном за красной икрой. Для решения подобных проблем приходилось от слежки сбегать.
Сначала это был просто спорт, а затем – целое искусство. Нет ничего примитивнее, чем пытаться сбежать от них в метро или уговаривая таксиста прибавить скорость.
Первый раз я сбежал от них по причинам совсем не диссидентским. После осенних обысков я обещал своей подруге Тане, что не буду приводить к ней хвосты и афишировать наши отношения. Я и сам не хотел этого, чтобы не давать КГБ лишний козырь – возможность давить на человека, который мне дорог. Но совсем отказаться от встреч с ней я тоже не мог.
На одной из пресс-конференций у Григоренко собралось, как всегда, много журналистов и диссидентов. У подъезда паслись мои хвосты и еще чьи-то. Пресс-конференция закончилась вечером, когда было уже темно. Двор освещался плохо, и чекисты ослепляли светом фар своей машины всех, кто выходил из подъезда. Так они искали свой «объект». Мой брат Кирилл надел мою куртку, максимально натянув на голову капюшон, и так, мирно беседуя с кем-то из наших друзей, вышел из подъезда. Мои хвосты признали в нем меня и пошли следом. Так они дошли до метро «Парк культуры», и Кирилл откинул капюшон только тогда, когда подошел к кассе менять деньги на пятаки. Наверное, они убили бы его, если бы рядом не было свидетелей. Но они предусмотрительно были! Чекисты припустились обратно, да было поздно. Как только Кирилл скрылся из виду, я вместе с корреспондентом «Би-би-си» Кевином Руйэном вышел из подъезда и на его машине уже через несколько минут был вне досягаемости моей наружки.
Для меня мой первый побег из-под конвоя обернулся еще более жесткими условиями сопровождения. Дистанция сократилась до минимума – они шли нога в ногу со мной или даже рядом, по бокам, иногда переговариваясь между собой через меня. Если я брал такси, они втискивались в машину, а если нас было много и места в машине для них не было, они предупреждали таксиста не ехать быстро или вставали перед машиной, не давая ей тронуться с места. Обращаться к милиции было бесполезно. Чекисты были озлоблены, и понятно отчего.
Впрочем, через некоторое время режим наружки постепенно смягчился и все вернулось к прежнему. Самим чекистам тоже не нравилось находиться в постоянном напряжении и собачиться со мной. Я решил тогда, что побег от них – оружие серьезное и пользоваться им надо только по делу.
Вскоре я узнал оперативников КГБ поближе. Ежедневно я видел их рядом с собой и вскоре с некоторым удивлением обнаружил, что они разные. Для большинства из них это была просто работа, служба, за которую они получали деньги. Никакой идеологической ненависти или личной неприязни, просто работа. Разумеется, они бы выполнили любой приказ начальства, но по своей инициативе не ударили бы и палец о палец. Это были младшие офицеры, лейтенанты и лейтенантки, числясь за 7-м Главным управлением КГБ, они работали по «пятой линии» (борьба с диссидентами) не потому, что рвались разоблачить идеологических врагов, а потому, что их туда поставило начальство. Я это постепенно понял из общения с ними, которое им было строго-настрого запрещено, но запрет ими же и нарушался.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
