на Мерлина и поскакал обратно на набережную Вильвер.
Ла Балле, с роскошной гаванской сигарой во рту, снисходительно провожал его взглядом.
— Тем, кто только что прибывает на остров, всегда кажется, будто нужно без конца что-то делать! — вздохнул он. — Интересно, сколько пройдет времени, пока Турнемин поймет, что здесь можно просто наслаждаться жизнью и никогда не следует торопиться… ни в чем. Разве что выпить заказать? Еще по одной?
Анри де Селюн, пребывавший в блаженном состоянии — куда только делась его скованность? — лишь опустил веки в знак согласия, потом устроился еще поудобней и стал наблюдать за цепочкой рабов, которая как раз покорно потянулась из карантинных бараков, где их после продолжительного плавания приводили в божеский вид, к крытому рынку — теперь пышущих здоровьем невольников можно выгодно продать…
Вернувшись домой. Жиль обнаружил лишь Зебюлона и Жюстена, укладывавших чемоданы в экипаж. Чернокожий слуга объяснил, забавно коверкая слова, что хозяйка уехала на плантацию, верхом, как только вернулся Зебюлон, которого она посылала узнать потихоньку, чем кончился поединок.
— Она ничего не говорила?
— Нет… Да! Говорить… Она говорить: «Хорошо..»
Жиль разочарованно и недовольно пожал плечами и на всякий случаи поднялся в спальню жены: вдруг она оставила ему записку? Но вместо записки он нашел Фаншон. Утреннее солнце заливало комнату светом, слышалось пение птиц — и больше ни единого звука: горничная стояла совершенно неподвижно у разоренной постели. Она не заметила, как неслышной походкой, усвоенной у индейцев, в спальню вошел хозяин — все стояла и смотрела, думая, вероятно, о чем-то горьком, и по щекам ее текли слезы…
— В чем дело, Фаншон? Чем вы заняты?
Девушка вздрогнула, повернула к Жилю мокрое от слез лицо, и в глазах ее появился страх.
— Я?.. Ничем… Я…
— Почему плачете? У вас что-то болит?
Горничная ухватилась за подсказку и поднесла дрожащую ладонь ко лбу.
— У меня… да. Простите, у меня болит голова.
Она определенно лгала. Никогда еще Фаншон не выглядела здоровее. Пребывание на острове явно пошло ей на пользу. Кожа приобрела золотистый оттенок, исчезла худоба — когда ее нашли в трюме «Кречета», она была как драная кошка. Грудь в квадратном вырезе ситцевого платья в цветочек выглядела аппетитно, как корзинка спелых персиков. Жиль не без удовольствия припомнил ночные утехи во время плавания…
Он зашел в спальню и машинально закрыл за собой дверь.
— Госпожа уехала?
— Да… Она посылала Зебюлона за покупками, а когда он вернулся, велела оседлать Вивиану, а мне приказала ехать следом, с багажом. Говорит: ей сегодня хочется поскакать галопом, впрочем, ей всегда этого хочется. Последнее время особенно часто… Наверное, в свою хижину отправилась…
С тех пор как они обосновались в «Верхних Саваннах», Жюдит действительно пристрастилась к верховой езде и к прогулкам на берег моря. Она упросила Жиля построить для нее крошечный домик, нечто вроде рыбацкого сарая для сушки сетей, в маленькой пустынной бухте Порт-Марго. И каждый день ездила туда одна, не разрешая никому себя сопровождать.
«Простите мне эту прихоть, — сказала она мужу. — Я же дочь вод, вы знаете, и там, на берегу, ко мне словно возвращается мое босоногое детство: как хорошо было прятаться в дюнах или нырять в волны Блаве…»
Напоминание об их первой встрече тронуло в сердце Жиля тайную струнку, и он охотно уступил желанию жены, однако поручил Моисею незаметно приглядывать за Жюдит, когда та отправлялась в дальнюю бухту — от нее до плантации не меньше мили. Черный гигант был по-собачьи предан Жюдит, к тому же в случае опасности он один стоил десятерых.
— Ну что же, поеду и я, — сказал Жиль. — А вы сядете в экипаж с Зебюлоном, как по дороге сюда…
Говорил он ровным, невыразительным голосом, словно во сне, а сам раздевал взглядом залившуюся краской Фаншон. Неожиданный отъезд Жюдит не дал ему излить ту радость, что все еще бурлила в его жилах, и Жиль вдруг почувствовал, что страстно желает эту девушку. Он даже забыл, что возобновлять оборванную им самим связь — весьма неосторожно.
В карих глазах горничной мелькнула надежда, когда Турнемин стал медленно подходить к ней. А когда он положил руки на ее круглые плечи, лицо Фаншон вспыхнуло радостью. Жиль спустил девушке платье с плеч и привлек ее к себе.
А через минуту они, свившись, катались по постели, еще хранившей запах тела Жюдит. Жиль удовлетворил свое стремление ощутить, избежав смерти, всю полноту жизни, а Фаншон — свою накопившуюся за несколько месяцев завистливого ожидания страсть. Был почти уже полдень, когда она наконец отодвинула засов на двери…
— Лучше, пожалуй, если вы вернетесь без меня, — сказал на пороге Турнемин. — Скажете госпоже, что я приеду завтра, переночую у Ла Валле…
— Почему не здесь? — осмелилась спросить камеристка, стараясь пригасить торжествующий блеск глаз.
Однако Жиль уже остыл, и оставлять ей надежду на возобновление отношений не желал.
— Я не нуждаюсь в ваших советах, дорогуша, — произнес он мягко. Достал кошелек и бросил девушке. — Вот, держите! Купите себе каких-нибудь безделушек и возвращайтесь на плантацию. Спасибо за приятно проведенное время. До завтра.
Фаншон в ярости схватила кошелек и сунула в карман фартука. Радость исчезла из ее взгляда, и повернувшийся к двери Жиль не заметил, какой ненавистью он полыхнул ему вслед…
Жиль выехал на рассвете, но пока добрался до «Верхних Саванн», солнце поднялось уже высоко. Он каждый раз радовался, возвращаясь домой. Ему нравилось мчаться галопом по длинной и величественной дубовой аллее — деревья привезли сюда из Франции за большие деньги больше ста лет назад. Нравилось, когда перед ним возникал розовый особняк, особенно когда он, как сегодня, весело улыбался солнцу широко распахнутыми окнами, через которые был отлично виден целый батальон юных служанок, наводивших порядок под властным присмотром мажордома Шарло.
Поместье потеряло отрешенный и печальный вид замка Спящей Красавицы, заросшего колючей ежевикой. Чаша большого фонтана была тщательно выскоблена, а его бронзовые части начищены так, что сверкали на солнце не хуже рассыпавшихся высоко в небе брызг. Садовники, которыми руководил увлекшийся еще в Версале выращиванием декоративных растений Понго, просто творили чудеса: купы роскошных тропических кустарников чередовались с великолепными, затененными деревьями лужайками — в зной здесь так приятно было посидеть, выпить чашечку кофе или бокал пунша, а вечером — выкурить сигару, наслаждаясь пришедшей с моря прохладой.
Понго, живший по-прежнему в особняке, рядом с комнатой Жиля, приходил туда лишь на ночь. Чуть не весь день он проводил в саду: сажал, полол, окапывал, в выстроенной специально для него оранжерее. Индеец старался вспомнить все, о чем узнал
