фашизм». Есть там такой кадр: сидят солдаты на берегу Шпрее. Не очень бравые, не такие уж молодые дядьки. Сидят, курят. Голос за кадром сообщает: «Вот они победители, хотя на победителей не очень похожи. Орденов даже не видно, только медали». И видно, что это крестьяне, рабочие, которых хочется назвать мастеровыми. В этом определении нет никакой посконности и домотканности. Это маленькие люди, пришедшие воевать, и довоевавшие. Может быть, несмотря на предстоящую Японию, снова уцелевшие. А уцелеть, понятное дело, тяжело. От пехоты к концу войны осталось немного. Танков стало много, много пушек, самолётов, много боевого железа, а людей — мало, они все там, под Москвой, Сталинградом, на откосах Днепра. В одной Польше — шестьсот тысяч. Особенность войны, её страшная беда в том, что персональная гибель чувствуется менее остро, страдание и сострадание притупляются.
Человеческий организм защищается от горя как может — особенно в момент боевых действий.
Я знаю, никакой моей вины,
В том, что другие не пришли с войны,
И все они — кто старше, кто моложе…
Что я их мог, но не сумел сберечь,
Речь не о том, но всё же, всё же, всё же…
Твардовский свидетель происходящего — точный и внимательный. Много лет спустя после войны он писал в частном письме «Сколько я знал людей из нашей литературной или журналистской братии, для которых война была страшна тем, что там можно вдруг быть убитым или тяжело раненным. А потом — как с гуся вода. Для них война прошла тотчас по её окончании. Они её «отражали», когда это требовалось по службе, а потом стали «отражать по уставу мирных лет… это я говорю совершенно искренне, ибо терпеть не могу, когда литераторы и журналисты, прошедшие войну именно в этом качеств, говорят «я воевал» и т. п.».
Твардовский понимает дистанцию — говорит об этом спокойно.
О страшном всегда нужно говорить спокойно.
Весь ряд человеческих лиц — солдаты на берегу Шпрее, хмурое и не слишком хмурое достоинство победителей, лица в бинтах и без, лица живых и пока живых, уважительно перечисленные люди — совмещаются в один персонаж — Тёркина. Работника иной, знаменитой, большой войны.
Извините, если кого обидел.
03 июня 2005
История про Твардовского (IV)
Внимательно вчитываясь в «Книгу про бойца», неожиданно открываешь, что в глазах человека моего поколения она, эта книга существует в контексте множества других произведений. Слово «певец» перекликается с Жуковским и станом русских воинов. Пушкинская цитата в последней главке «Тёркина»: «Светит месяц. Ночь ясна. Чарка выпита до дна» — из «Песен западных славян».
Недаром для читателя моего поколения одна из глав «Книги про бойца» ассоциируется со стихотворением Исаковского, пропетом позже Бернесом — «Враги сожгли родную хату».
Разговор воина со смертью — воспринимается не только сам по себе, но и в связи с тем произведением Горького, что, как известно, круче Фауста. Однако эта ассоциация более далёкая, сюжет этот вечен, как и сюжет поединка зла и добра. Он существует и в приметном рассказе Платонова «Неодушевленный враг», и в одной из глав «Книги про бойца». Солдат Платонова убивает немца, Тёркин ведёт его в плен, но дерутся они очень похоже, и тот и другой — в рукопашную. Недаром старик в другой главке называет немцев немыми — и это отсылает к самостоятельному стихотворению Твардовского, посвящённому именно этому образу.
Чем больше проходит времени, тем больше прочтений, тем больше образов накладываются один на другой. Не только образов современных, связанных с новым знанием о войне — той, далёкой, и войнах нынешних.
Это ещё и связь с предшествующей литературой — например, с лермонтовским служивым человеком, и нужды нет, что вечный герой школьных сочинений, штабс-капитан, фамилии которого никто не помнит, исполняет свою службу в далёких от России Кавказских горах, на вечной войне с немирными горцами, а Тёркин начинает свою военную судьбу войной на других окраинах империи — в бывшей Польше и финском снегу. В чём-то они похожи — отношением к Поручению, которое надо исполнить.
Необходимо сделать одно замечание. Литература всегда фрагментарна, говоря о литературе, используя это слово как термин, человек всегда имеет в виду лишь фрагмент списка.
Я разглядывал русскую литературу сквозь окошко школьного списка. Список литературы для внеклассного чтения, обязательный программный список… Номенклатура его была незатейлива — Пушкин-Гоголь-Лермонтов-Толстой-Достоевский. Между ними скрывались непонятно как выбранные две главы из повествования о семействе Головлёвых, неглавные романы и нечитаный «Что делать?».
Извините, если кого обидел.
03 июня 2005
История про Твардовского (V)
Есть и никем не описанная черта этой номенклатуры — подборка репродукций в конце учебника. Была там среди прочих знаменитая картина Непринцева — иллюстрацией к «Василию Тёркину». Картина называется «Отдых после боя». Сидят в лесу солдаты, а один, в центре, балагурит. Кисет висит на его пальце. А человек двадцать смеются его байкам.
В лесу танки, на танках шапками снег. Солдаты на привале в сапогах, а в сапогах зимой плохо — пальцы отморожены, и надо наматывать для утепления газеты. Я говорю об этом потому, что при разглядывании этой картины мной применяется подход неискусствоведческий, подход непрофессионала. Собственно, про эту картину написано много: «Непринцев коснулся принципиально важной стороны мировосприятия советских солдат. Он показал в облике разных по характеру и возрасту фронтовиков, что война не ожесточила и не огрубила их души»… Дело в другом — заметны всегда фрагменты, по ним скользит взгляд. Я замечаю снег и сапоги, снарядные ящики и вскрытую банку тушёнки- "американки". Слева от общей кучи-малы сидит пожилой усатый дядька. Держит ложку над котелком, а в нём, видно, какое-то хлёбово. Котелки, кстати сказать, мало изменились с тех пор.
Чем-то этот дядька напоминает солдат из финала известного фильма Ромма. Несмотря на то что картина Непринцева отвратительно-парадна, в ней есть одна важная вещь. Это правильный мужик. Он занят своим делом. Хлебает что-то после боя, в нём есть крестьянские черты.
В уже упоминавшихся воспоминаниях Давида Самойлова есть следующий абзац: «Лучшая литература о войне — литература факта. Исключение — «Тёркин». Начавшись с факта, он перерос в былину. Былина кончается с крестьянством. «Последний поэт деревни» Твардовский написал последнюю былину для последних крестьян о последней Русской Войне, где большинство солдат были крестьяне».
Смоленский, узбекский, киргизский, украинский, армянский — всех их перечислить невозможно — крестьянин выиграл войну.
