ведь в начале похода мы еще держались на запасах пальцев из Игнатовского. Выкованные Федькой из первосортной стали, держали нагрузку, но и они не были вечными. С каждым днем я с тревогой отмечал, как тает наш неприкосновенный запас. Кризис грянул на восьмой день, когда Дубов доложил, что в ящике остался последний игнатовский палец. С этого момента наша судьба полностью зависела от кузнечного мастерства и качества железа.
Кустарные детали ломались с удручающей регулярностью. Прямо на моих глазах у походной кузницы разыгрывалась драма. Хмурый, как грозовая туча, старый мастер в очередной раз выхватил из горна раскаленный добела палец и с шипением опустил его в чан с водой. Резкий треск — и деталь, не выдержав напряжения, лопнула. Третий брак за утро.
— Дьявольщина! — сплюнул мастер, выуживая из чана бесполезные обломки. — Металл — дрянь. То хрупок, как стекло, то гнется голыми руками. Не сладить с ним, ваше благородие.
Пока он сокрушался, я уже вслух, для себя, перебирал варианты:
— Цементация отпадает, нет времени. Азотирование — тем более, условий никаких. Вся проблема в неравномерном остывании, во внутренних напряжениях…
От размышлений меня отвлек мой поручик-толмач.
— Господин бригадир, шевалье Дюпре просит вашего дозволения обратиться к вам.
Я обернулся. В нескольких шагах, скрестив руки на груди, стоял француз. Последние дни он не выказывал злорадства, наблюдал. Его, видимо, мучила профессиональная скука, а зрелище кустарной работы оскорбляло его инженерную душу. Участие в решении задачи было для него способом вернуть себе достоинство, доказать, что он все еще тот самый Дюпре, а не обуза в обозе.
— Что ему угодно?
Дюпре шагнул вперед и что-то заговорил по-французски, указывая то на горн, то на чан с водой. Видимо у него не хватате еще словарного запаса, чтобы передать инженерные измышления на русском. Но прогресс в изучении языка мне нравится. А еще, мне кажется, он вступал в интеллектуальный поединок, желая продемонстрировать превосходство своей инженерной школы.
— Он говорит, ваше благородие, что вы пытаетесь придать всей детали одно свойство, а это неверно, — переводил толмач. — Поверхность должна быть твердой, как стекло, чтобы противостоять истиранию, а сердцевина — вязкой, как свинец, чтобы гасить удары.
Я выслушал, и позволил себе улыбнуться. Мысль француза была донельзя практичной.
— И как же шевалье предлагает этого достичь?
— Он говорит о методе прерывистой закалки. Сначала — резкое охлаждение в воде, чтобы поверхностный слой схватился, стал твердым. Но не до конца. Ровно на счет «три». А затем — немедленно перенести деталь в бочку с маслом или животным жиром. Масло остужает медленнее, позволяя сердцевине остыть постепенно и сохранить вязкость.
Простое и абсолютно реализуемое здесь и сейчас решение. На француза я смотрел с неподдельным уважением. Он поделился производственным секретом, который я и так знаю, но сам факт.
— Дельный совет, — сказал я. — Вы мыслите как практик. Кстати, как ваше имя, шевалье? А то все Дюпре, да шевалье…
Дюпре, услышав перевод, на мгновение смешался. Вопрос был неожиданным, выбивающим из колеи.
— Анри. Анри Дюпре, — ответил он после паузы с ноткой удивления в голосе.
— Петр Смирнов, — хмыкнул я. — Рад знакомству, Анри. Попробуем ваш метод.
По моему приказу тут же притащили бочонок с салом. Первый же палец, закаленный по методу Дюпре, прошел испытание: удар молота оставил на его поверхности лишь небольшую вмятину, но не сломал его. Решение было найдено.
Этот эпизод изменил наше общение, хотя и не отменил главного: он — враг. И повод для предательства не заставил себя ждать. Через несколько дней, остановившись у небольшого татарского селения пополнить запасы воды, мы услышали слух, принесенный торговцами: крупный отряд турецкой кавалерии якобы разгромил русский авангард где-то на западе. Слух был ложным, возможно, запущенным намеренно, но для Дюпре он стал триггером. Решив, что наш поход обречен, он сделал ставку на победителя.
Действовал он хитро. Попросив у толмача разрешения купить у местного татарина то ли табак, то ли еще какую хреновину, он расплатился монетой. Однако под ней, приклеенный капелькой смолы, прятался крохотный, туго свернутый клочок бумаги. Расчет был прост: торговец, найдя послание, передаст его своим.
Но Дюпре не учел одного. Дубов и его люди следили не только за французом, но и за его окружением. Как только торговец отошел на безопасное расстояние, его мягко «попросили» показать, чем так щедро одарил французский господин. И как только мои люди углядели все это. Думаю, нервозность француза сыграла ключевую роль в плотной опеке в этот момент.
Вечером, когда я разбирал в палатке очередные чертежи, полог откинулся. Вошел Дубов. Подошел к столу и положил передо мной развернутый клочок бумаги. На нем было многое: численность отряда, описание уязвимостей «Лешего», даже примерный маршрут по точкам.
Спустя минуту в палатку ввели и самого француза. Увидев на столе свою записку, он побелел, но глаза не опустил. Стоял, готовый с аристократическим достоинством принять приговор.
И что же мне с тобой делать? Есть мысль, конечно. Но получится ли?
Я медленно свернул записку, поднес ее к пламени свечи. Бумага почернела, съежилась, превратилась в пепел.
— Не стоит, Анри, — тихо сказал я по-русски, зная, что толмач переведет. — У вас не получится. А торговец отделался легким испугом и даже сохранил вашу монету. Он ни в чем не виноват.
Я не стал его наказывать. Я показал, что его интеллектуальные ухищрения для меня — детский лепет. Я ценю его ум, но не позволю себя обмануть. И что не воюю с торговцами. Дюпре стоял с непроницаемым лицом. Кажется, до него дошло, что он в полной, абсолютной власти человека, играющего по совершенно другим правилам. Непонятным, а оттого — еще более страшным.
Весь следующий день прошел в тяжелом, гнетущем молчании. Дюпре, замкнувшись в себе, сделался тенью. Он больше не подходил к кузнице, не давал советов — просто сидел в своей повозке, глядя на однообразный степной пейзаж. Он ждал расправы, унижения, кандалов — чего угодно, что соответствовало бы его представлениям о военном правосудии.
А я молчал. Демонстративное бездействие, похоже, мучило его куда сильнее любой пытки. Я дал ему время переварить собственный провал, осознать всю глубину своего положения.
Когда лагерь расположился на ночлег, я приказал привести его. Дюпре вошел с прямой спиной, готовый ко всему. Напряженный поручик-толмач застыл у входа. Я жестом указал французу на походную табуретку напротив себя.
— Анри, — вздохнул я, — во Франции вас ждет опала. За
