провал в Азове и за этот плен в лучшем случае — забвение в дальнем гарнизоне. Ваша карьера военного инженера окончена. Вы и сами это понимаете.
Дюпре молчал, его лицо не дрогнуло. Надеюсь я ударил точно в цель — по его профессиональному тщеславию.
— Я не предлагаю вам предавать Францию, — продолжил я, глядя ему прямо в глаза. — Я предлагаю работу. Настоящую. Возможность строить, создавать то, о чем в Европе могут только мечтать.
Я сделал паузу. На его лице промелькнуло недоумение.
— Когда мы вернемся в мою вотчину, Игнатовское, мне понадобится человек, способный спроектировать и рассчитать систему кессонов для постройки мостовых опор под водой. Нужен будет инженер для металлургического завода на Урале — с доменными печами такой конструкции, которую ваш Вобан никогда не видел и не мог даже вообразить. Ваши знания и ваш ум нужны, чтобы создавать, а не разрушать. Я предлагаю стать тем, кем вы уже никогда не сможете стать на родине, — великим строителем.
Предложение было ошеломляющим. Я бил по нутру творца, для которого реализация грандиозного замысла важнее флагов и титулов. При этом я предлагал сделку, где платой за его гений будет право творить историю.
Он долго молчал. Его взгляд был направлен куда-то сквозь меня — там, на невидимых весах, он взвешивал свою честь, родину, будущее и этот невероятно безумное предложение.
— Почему я должен вам верить? — наконец произнес он. — Это могут быть лишь слова, чтобы вытянуть из меня то, что вам нужно здесь и сейчас.
— Могли бы. Но я не прошу верить на слово. — Я взял чистый лист пергамента и угольный грифель. — Я предлагаю контракт. Вы же там в своих европах любите это.
На бумаге быстро появлялись основные пункты. Поручик, заглядывая мне через плечо, переводил их Дюпре, и с каждой фразой выражение лица француза менялось.
— «Условия службы инженера Анри Дюпре в Компании Петра Смирнова», — зачитал я заголовок. — Первое: полное техническое руководство вверенными проектами. Второе: жалование, вдвое превышающее то, что вам платил король Франции. Третье: гарантия личной безопасности для вас и вашей семьи, если пожелаете перевезти ее в Россию. Четвертое: полная свобода в выборе методов для достижения целей. И пятое, главное. — Я выдержал паузу. — Вы никогда не будете принуждены к участию в военных или инженерных действиях, направленных против интересов французской короны. Это мое слово, закрепленное на бумаге.
Я протянул ему пергамент — деловое предложение. Он взял лист дрожащими пальцами. Всматривался в каждую строку, переспрашивая у толмача значения слов. Читать он еще не научился, поэтому недоверия в нем было изрядно.
— Я должен подумать, — произнес он, не поднимая глаз от документа.
— Разумеется, — кивнул я. — У вас есть ночь. Утром жду ответа.
Ночью он явно не спал. Делал выбор. Утром пришел сам, без конвоя, сжимая в руке мой пергамент. С красными, не выспавшимися глазами.
— Я не буду сражаться против Франции, — хмуро заявил он, словно повторяя клятву.
— Это условие принято, — ответил я.
— Тогда я согласен. Где ставить подпись?
Я протянул ему чернильницу и перо. Уверенным, каллиграфическим почерком он вывел свое имя под моими каракулями. Затем я расписался рядом. Сделали дубликат на французском — толмач «соорудил».
— Добро пожаловать в Компанию, Анри, — сказал я, протягивая руку.
Он крепко пожал ее. С этой минуты он перестал быть пленником, француз стал моим инженером.
Преображение Дюпре было почти мгновенным. Словно сбросив с себя невидимые оковы, он из молчаливого, апатичного пленника превратился в энергичного деятеля. Больше он не сидел в своей повозке — постоянно находился рядом с «Лешим», наблюдая, советуя, споря с мастерами. Даже кузнецы и солдаты, поначалу косившиеся на «француза», быстро признали в нем своего. Наш походный конвейер, обогащенный его знаниями, заработал эффективнее.
Я, однако, иллюзий не питал. Лояльность Дюпре — это лояльность прагматика, а не патриота. Ценнейший инструмент, который должен быть под контролем. Поэтому вечером, после подписания контракта, я вызвал к себе Дубова.
— С этого дня Дюпре — наш главный советник по маршруту, — тихо сказал я, оставшись с ним наедине, — но доверия ему нет и не будет. Организуй наблюдение. Каждый разговор или записка — все должно быть мне известно. Он должен чувствовать себя свободным, оставаясь при этом в клетке, которую не видит.
Губы Дубова тронула кривая усмешка. Лишних слов не понадобилось.
На следующий день, пригласив Дюпре в свою палатку, я расстелил на столе подробную карту степей к западу от Дона, испещренную моими пометками.
— Вот наш путь, Анри, — сказал я, проводя пальцем по прямой линии, соединяющей нашу позицию со ставкой Государя. — Кратчайший.
Дюпре склонился над картой, и его цепкий взгляд заскользил по изгибам рек и отметкам высот.
— Вы мыслите как инженер, прокладывающий дорогу, Петр, — начал он наполовину на русском, половину на французском, поручик переводил. — Но эта дорога — не пустое пространство. Здесь, — его палец обвел обширную низину, — судя по характеру рек, солончаки. «Леший» увязнет в этой трясине.
Анализ был точен.
— Хорошо, Анри, — сказал я, оценив его правоту. — Теперь забудьте про грунт. Взгляните на карту как военный стратег. Где бы вы на месте татар устроили засаду?
А что? Я же не с Францией воюю, пусть выдаст свое мнение. В глазах Анри вспыхнул профессиональный азарт.
— Вот здесь, — его палец без колебаний указал на узкую долину между двумя холмами. — Идеальная ловушка. Татарская конница пропустит авангард, а потом ударит с флангов по растянувшейся колонне и обозу. Они будут жалить, отходить и снова жалить. Через сутки у вас не останется ни одной целой повозки.
Неожиданно. Немного спорно, что так легко у турков все получится, но — неожиданно.
— И что вы предлагаете? — спросил я.
Вместо ответа Дюпре взял грифель и прочертил на карте новую линию — извилистую, длинную и на первый взгляд совершенно нелогичную.
— Делаем крюк на север, — его грифель уверенно двигался по карте. — Да, это лишних семьдесят верст. Зато посмотрите: идем по водоразделу, по твердому грунту. Обходим все солончаки. И главное, — он указал на прерывистую зеленую линию, — движемся вдоль старых лесополос и балок.
А ведь что-то в этом есть.
— Нельзя идти напролом. Двигаться нужно перебежками. День форсированного марша, затем — полдня остановки, на подготовку. За
