— А какими они были в твое время, Дункан?
— У них была пословица, которая говорила о них лучше любых ученых книг, — ответил Айдахо.
— Никогда не дружи с тем, с кем бы ты не хотел умереть.
— Ты говорил это Гаруну?
— Да.
— И что он ответил?
— Он сказал, что я — единственный такой человек из всех, кого он знал.
— Возможно, Гарун мудрее всех нас, — сказала Сиона.
Глава 48
Вы думаете, что власть есть самое неустойчивое из достижений человечества? Тогда что вы скажете по поводу явных исключений из этой внутренней нестабильности? Некоторые династии правит веками. Известны очень долговечные религиозные бюрократии. Примите во внимание соотношение веры и власти. Они взаимно исключают друг друга, притом что зависят друг от друга. Бене Гессерит обезопасим себя за стенами веры и просуществовал тысячи лет. Но куда делась его власть?
(Похищенные записки) — Господин, я просил бы вас дать мне больше времени, — раздраженно сказал Монео.
Он стоял во дворе Цитадели, укрывшись в короткой полуденной тени. Лето лежал прямо перед ним в своей тележке со сдвинутым назад защитным колпаком. Лето только что совершил выезд вместе с Хви Нори, сидевшей в недавно установленном на тележке кресле, расположенном возле лица Лето. Хви проявляла простое человеческое любопытство по отношению ко всей суете, которая творилась сейчас вокруг них.
Как она спокойна, думал Монео. Он подавил дрожь, которая возникала в нем всякий раз, когда он вспоминал о ее столь близком родстве с Малки. Бог-Император прав. Хви в действительности является такой, какой кажется, — исключительно приятным и понятливым созданием Она действительно сошлась бы со мной? — с недоумением думал Монео.
Мысли о делах отвлекли его от дум о Хви. Пока Лето катал свою невесту вокруг Цитадели, здесь собрались придворные и Говорящие Рыбы. Придворные были разодеты в лучшие свои одежды, украшенные бриллиантами и расшитые золотыми и красными цветами. Говорящие Рыбы были в парадной форме, синий цвет которой оживляли лишь знаки различия. Повозку с вещами, которая следовала в арьергарде, толкали несколько Говорящих Рыб. Воздух был полон пыли и казался тяжелым от звуков и запаха всеобщего возбуждения. Большинство придворных были недовольны, узнав, куда им предстоит направиться. Некоторые немедленно начали скупать для себя тенты и легкие павильоны. Их предстояло выслать вперед, и сейчас все это имущество было свалено на песке возле Туоно. Говорящие Рыбы не воспринимали происходящее как праздник. Настроение их было скорее подавленным. Они громко высказывали свое недовольство, когда им сказали, что Лето запретил брать с собой лазерные ружья.
— Еще немного времени, — жалобно просил Монео. — Я не знаю, как мы будем…
— При решении многих проблем нет замены времени, — сказал Лето. — Однако ты возлагаешь на время слишком многое. Я не могу больше терпеть задержек.
— Нам понадобится три дня только для того, чтобы Добраться до места, — жаловался Монео.
Лето задумался. Ходьба — бег — ходьба: как всегда при паломничестве. До Туоно сто восемьдесят километров. Да, ничего не поделаешь, три дня.
— Я надеюсь, что ты хорошо позаботился о местах стоянок, — сказал Лето. — Должно быть много горячей воды Для снятия судорог в икрах.
— Нам будет достаточно удобно, — сказал Монео, — но мне не нравится сама мысль оставить Цитадель в такое время! И вы знаете почему!
— У нас есть средства связи и верные помощники. Гильдия пока не поднимет голову, получив свое. Не волнуйся, Монео.
— Мы могли бы провести церемонию в Цитадели!
Вместо ответа Лето закрыл колпак, отделив себя и Хви от внешнего мира.
— Это очень опасно, Лето?
— Это всегда опасно.
Монео вздохнул и побежал туда, куда направилась тележка, начав подъем на восток, прежде чем свернуть к югу, чтобы обойти Сарьир. Лето привел в движение тележку, глядя, как вся его пестрая свита устремилась следом, стараясь не отставать.
— Мы все движемся? — спросил Лето. Хви оглянулась, перегнувшись через него.
— Да, — она посмотрела ему в глаза. — Почему Монео так переживал?
— Монео только что впервые открыл для себя, что прошедшего мгновения не вернешь.
— Он был в очень дурном расположении духа с тех пор, как ты вернулся из Малой Цитадели. Да что там, он просто не похож на себя.
— Монео — Атрейдес, любовь моя, а ты была создана для того, чтобы ублажать Атрейдесов.
— Нет, я бы знала, если бы это было так.
— Да… ну тогда, может быть, до Монео дошла страшная простота смерти.
— Что было в Малой Цитадели, когда ты был там Монео? Какова она?
— Это самое уединенное место во всей Империи.
— M не кажется, ты уходишь от ответа на мои вопросы.
— Нет, любовь моя. Я разделяю твою озабоченность по поводу Монео, но ему сейчас не помогут никакие объяснения. Он в ловушке. Он узнал, что очень трудно жить в настоящем, бесцельно жить в будущем и невозможно жить в прошлом.
— Мне кажется, что это ты загнал его в ловушку, Лето.
— Но освобождаться ему придется самому.
— Но почему ты не можешь его освободить?
— Потому что он думает, что моя память — это ключ к его освобождению. Он думает, что я строю будущее, опираясь на прошлое.
— Но разве не делается всегда именно так?
— Нет, дорогая Хви.
— Но тогда как?
— Многие думают, что удовлетворительное будущее строится, если удается вернуться в идеализированное прошлое, которое в действительности никогда не существовало.
— А ты, обладая феноменальной исключительной памятью, убежден в обратном.
Лето повернул к Хви свое лицо и испытующе посмотрел в глаза невесте. Из того множества образов, которые существовали в его памяти, он мог выбрать генетического близнеца для Хви или хотя бы нечто очень похожее.
Правда, этот двойник был далек от воплощения живой Хви. Ничего не поделаешь, это было так. Прошлое выстраивало бесконечные ряды безжизненных глаз, которые смотрели вовне, а Хви вся лучилась вибрирующей энергией жизни. У нее были греческие губы, словно созданные для дельфийских речитативов, но она не произносила пророчеств. Ей вполне хватало реальной жизни, она была словно благоухающий цветок, готовый раскрыться навстречу ласковому солнцу.
— Почему ты так на меня смотришь? — спросила она.
— Я хочу погреться в твоей любви.
— Да, в любви, — она улыбнулась. — Мне кажется, что, поскольку мы не можем разделить любовь плоти, нам надо разделить любовь душ. Ты разделишь со мной такую любовь, Лето?
Он отпрянул.
— Ты спрашиваешь меня о моей душе?
— Я уверена, что о ней тебя спрашивали и другие.
Он коротко ответил:
— Моя душа переваривает мой опыт, вот и все, что о ней можно сказать.
— Я слишком многого от тебя хочу? — спросила она.
— Думаю, что для меня не существует понятия «слишком много».
— Тогда я, полагаясь на нашу любовь, позволю себе не согласиться с тобой. Мой дядя Малки говорил, что у тебя есть душа.
Лето вдруг почувствовал, что не может отвечать. Она же восприняла его молчание как приглашение продолжать.
— Он говорил, что ты — художник в том, что касается исследования души, и прежде всего своей собственной души.
— Но твой дядя Малки всегда отрицал, что у него самого есть душа!
Она услышала грубые ноты в его голосе, но это не заставило ее изменить позицию.
— Все же я думаю, что он был прав. Ты гений души, причем блистательный гений.
— Для гениальности нужно только упорство и неторопливость, но не блеск.
Между тем тележка поднялась на гребень, тянувшийся вдоль периметра Сарьира. Лето выпустил колесное шасси и отключил подвеску.
Хви снова тихо заговорила, ее голос был почти не слышен из-за скрипа песка под колесами и топота множества бегущих ног.
— Можно я все же буду называть тебя любимым? Он ответил, преодолевая скованность в горле, которое было уже не вполне человеческим.
