class="p1">– Да я не поэтому… не из-за вас, а вообще… Люди такие… Я как будто первый раз Москву и людей увидела, когда вот так делами занялась… Это ведь не жизнь, я не могу представить, что они могут как-то по-другому… биороботы такие… И Варя, – Оля посмотрела на тетю Иру, та с тревогой следила на ней. – У Вари такие глаза…
– Какие у нее глаза? – сухо спросила тетя Ира.
– Недетские. Мне страшно от ее глаз. Она ни разу не смеялась за эти три дня, даже не улыбалась… А сегодня – кадеты в школе как взрослые, а им лет десять… Я… – И она заплакала уже со всхлипами и скорее ладонями прикрыла лицо. – Не могу я здесь… так…
– Господи! – простонала тетя Ира. – Оля, ну что это такое? Ты же взрослый нормальный человек, а устраиваешь тут какие-то три тополя на Плющихе. – Она покачала головой и досадливо, с болью выдохнула: – Давай успокойся, ложись, а завтра решим окончательно. И вообще, это непорядочно просто – такое положение, а ты бежать… И про Варю ты зря. Она и смеется, и улыбается, только как ей сейчас смеяться, когда бабушка в больнице… Нормальный она ребенок, и правильно, что так загружена – именно сейчас всё закладывается. Сейчас ребенок на свое будущее живет. И работает. Да, работает! Теперь уже и в десять лет многим поздно начинать заниматься. Только с рождения… Ольга, перестань рыдать!
Оля и сама пыталась остановиться, ругала себя, удивлялась: «С чего я разнюнилась, в самом деле?» – но рыдания становились сильнее и громче.
– Тебе дать валерьянки? – строгий голос тети Иры. – Слышишь меня? Валерьянки дать? У меня в таблетках есть… Или вот «Новопассит», хорошее средство… Ольга, мы сами на пределе, ты можешь это понять?! Мы сами… а тут еще такое… Всё, иди умойся и ложись спать. Завтра решим. И о твоем будущем тоже. Как ты жить вообще собираешься? Ты пойми, что никто никому не нужен… кроме близких людей. Сейчас и уборщицей не возьмут… Ладно, до завтра, а то заведусь, а это уже страшно будет… Андрей, проводи ее.
Оля шла в свою комнату, позади шел Андрей. Она ожидала, что он что-нибудь скажет. Сильные, мужские слова. Но он молчал. Лишь потом бесцветно, пресно пожелал:
– Спокойной ночи.
Дверь закрылась. Легла на кровать, обещая себе не спать и рано-рано утром пробраться в прихожую, одеться и уехать. Сейчас казалось, что это самое правильное. На фиг такое будущее…
– Варюша, этюд Баха проиграй, пожалуйста, – смягченный расстоянием голос тети Иры.
Оля прислушалась, ожидая слова двоюродной сестры: «Я устала, я спать хочу». Но вместо этого раздалась музыка – широкая, мощная, величественная. Будто не на обычном пианино играли, а на огромном органе. И не семилетняя девочка, а крепкий человек с железными пальцами… Оля заслушалась и уснула.
Почти ребенок
Ты прошла от двери к окну. Шторы висят по его краям тонкими змеями, и окно сейчас кажется таким огромным, пугающим, как провал; а за ним зыбкая, разбавленная светом фонарей полутьма. Если в комнате включить лампу, ты увидишь на стекле свое отражение и отражение картинок на стенах, желтого шарика лампы, двери, магнитофона, тахты… Не надо включать. Пусть лучше так. Когда так, кажется, что есть выход, хотя бы выход в этом окне-провале. Да и можно разглядывать двор внизу, просторный, с детским городком посередине… На тех вон качелях ты еще недавно могла качаться часами, помнишь свой восторженный визг, когда они мчали тебя вверх, и мгновение бездвижности, невесомости, когда качели, достигнув некой точки, словно размышляли, что делать дальше, а затем так же стремительно падали и поднимали тебя уже с другой стороны.
Но теперь ты не понимаешь, ты удивляешься, отчего тебе было так хорошо, отчего ты визжала и хотела раскачиваться сильнее, сильнее… Фу, какой ты была глупой! Да буквально вчера, еще вчера утром ты была глупой девчонкой, которая весь мир представляла радостным полетом на качелях, а людей – своими любимыми и послушными куклами. И вчера же ты многое поняла.
Ты вернулась домой, вынула из альбома фотографии и стала их рвать. Рвать на мелкие-мелкие кусочки, так, чтобы уже не склеить… Заглянула мама, увидела, отобрала уцелевшие. А ты разрыдалась и рассказала. Про Аленку, про Сашу… Не надо было рассказывать, но иначе ты тогда не могла. Или всё сломать, изорвать, или обо всем рассказать.
Как ты шла вчера из школы и увидела их. Свою подругу Аленку, с которой была вместе еще в детском садике, и Сашу из десятого «Б». Ты дружила с ним почти полгода… Они стояли и целовались. Стояли на той самой дорожке – по ней ты каждое утро ходила в школу. Будто нарочно желали тебе показать… «Ничего, ничего, дочушка, – нашептывала мама, гладя тебя, прижимая к себе, – ничего, всё наладится. Наладится, родненькая. Ничего-о».
Конечно, ты знаешь, наладится. У всех налаживается, все живут… Никакой трагедии.
За детским городком и хоккейной коробкой с упавшим забором – другая девятиэтажка. За ней еще дома, еще много-много домов. И в одном из них Саша, еще в одном – Аленка. Что сейчас они могут делать? Аленка, наверное, сидит за уроками – она ведь такая прилежная! – а Саша торчит во дворе с парнями. А может, болтают по телефону. Друг с другом…
Еще позавчера, во вторник, ты сама целыми вечерами болтала, мама ругалась, иногда полушутливо пугала, что твои уши от этого станут большими и мягкими, как у слона. Теперь телефон спокойно стоит в прихожей на тумбочке. Теперь телефон не нужен тебе… Зачем?
Ты вздрогнула, дернула вперед голову. Стекло угрожающе хрустнуло, лоб обожгло холодом… Через детский городок шагает парень. Темный силуэт, руки в карманах короткой куртки, локти так знакомо растопырены. Идет не спеша, но шаги его широки. Только он, только он может так… Вот вытащил из кармана правую руку, походя качнул качели. Ты точно бы услышала скрип. «Саша!» – и крутанулась прочь от окна, задыхаясь от волнения и радости, метнулась к двери.
Нет, не надо… Пускай идет… А куда он может идти? Ты пытаешься сомневаться, ты еще не веришь; тебе хочется продолжать на него злиться. Но кто-то выкрикивает внутри тебя маминым голосом: «Беги же, встречай! К тебе он, дуреха, к кому же еще?! К тебе-е!..»
И ты мчишься в прихожую через зал, где смотрят телевизор родители.
– Что случилось? – всполошилась мама. – Куда ты?
– Нет, нет, ничего… так, – через силу отзываешься ты и прилипаешь к входной двери.
Светлый кружок глазка. Ты зачем-то смотришь в него, хотя уверена:
