сиделось?! Чего она ждала получить от милостей правящей семьи? Почему так доверяет Тамит? Ведь по большому счету она ее почти не знает. Тамит — старшая сестра Ахмеса. Верее, у них один отец на двоих. Но Тамит — дочь от старшей жены, а Ахмес хоть и признан наследником, родился от юной красавицы, которую его отец взял в жены вопреки желанию матери Тамит. Проблема налицо! Вряд ли Тамит питает к младшему брату нежные чувства. Тем более, что не она, а он унаследовал все за отцом. А ее сплавили в царский дворец даже не женой правителя, а распорядительницей его женского дома. Та еще должность для красивой девушки. Ни любимая, ни жена, а бухгалтер. Почетное унижение. И вот что у Таниферт общего с этой дамой?
Ахмес не сводил с меня взгляда. Я ничего не могла ему ответить. Улыбнулась. Наверное, получилось жалко.
— Мне казалось я поступаю мудро…
По мне так прекрасный ответ. Универсальный. Мой собеседник криво ухмыльнулся:
— Для человека, желающего быстро оказаться за горизонтом, да. Кто надоумил тебя, Фриш?
В задумчивости я допила вино. Ахмес тут же подлил еще. Как же красиво заполнялись красным прожилки в каменных стенках бокала. Я залипла на этом зрелище.
— Птахмес… кажется это был он. Он мне посоветовал обратиться за помощью к новому царю.
— Визирь Птахмес? Твой добрый дядюшка?
Я пожала плечами. Перед глазами плыло.
— Птахмес сказал, что, став невестой царя я смогу избежать опасности. Что меня защитит дворец.
— Чего ты так боялась?
Я хмыкнула, снова сделала глоток и ответила:
— Тебя, кого же еще?
Пальцы мои ослабли. Не знаю, подхватил он мой бокал или дал остаткам вина вылиться на его рубашку. Я уже мало что соображала. Хотелось спать. И я не стала противиться своему желанию. Сытая и довольная я стремительно погружалась в царство небытия.
— Я поняла, почему ты толкнул меня в воду, — я глупо хихикнула, уже блуждая в серой дымке сгущающегося сна, — Ты меня проверял! Я не похожа на Танеферт. А она не умеет плавать!
— Ты стала немного необычной, но ты все еще моя Фриш, — его губы касались легко, оставляя теплые воспоминания о нашем последнем лете, о том, что было за несколько дней до страшной ночи Ренепет.
— Что меня выдало? — я улыбнулась, и попыталась поймать его поцелуй. Не вышло, он дразнил меня касаясь губами невпопад, то щеки, то виска, то носа, — Точно, я поняла. Жрицы не едят ночью! Нам нельзя!
— Тебе надо вспомнить, Фриш, — его дыхание обожгло губы.
И все. Можно сказать на самом интересном месте. Неужели этот гад опять меня чем-то опоил?!
— Определенно!
Я вздрогнула и открыла глаза. Я сидела в пустом VIP-зале кинотеатра. Не в кромешной тьме, потому что на экране мелькали белые с черными прожилками надписей технические кадры.
— Этот гад по-другому не умеет.
Я повернула голову. В соседнем кресле расположилась Танеферт. В своем парадном одеянии, в парике и украшениях. А на мне все то же дурацкое платье средневековой Джульетты.
— Он сказал, что мне нужно что-то вспомнить.
Я задумалась. Он меня поцеловал. Опять. Может быть, и сейчас целует обмякшее тело. Вот же действительно гад.
— Собачье дерьмо! — это мы разом выдохнули. И хихикнули.
— Давай, выкладывай, — потребовала я, а то у меня голова пухнет от подозрений. Меня, то есть тебя постоянно кто-то хочет убить. Ты знаешь, кто?
Она вздохнула:
— Кто-то всегда хочет тебя убить, если ты чего-то значишь в этом мире. Чтобы занять твое место. Разве нет?
Я бы поспорила, но на это времени не было. Поэтому спросила прямо:
— Почему ты подозреваешь Ахмеса? Он милый парень, когда не подсыпает зелье в вино.
— Смотри, — она кивнула на экран.
И я увидела фильм, словно снятый Танеферт на телефон. В ее спальне горела лишь одна масляная лампа. Ее желтые всполохи вырывали из тени переруганное лицо Неши. Как всегда со съехавшим на глаз венком, но на этот раз одетую в какую-то белую хламиду. В этой тьме она казалась привидением.
— Тише, госпожа, — шептала она, и голос ее дрожал, — Они нас не найдут.
За стенами огромного дома Сына царского в Инбу Хенж бушевала буря. Не ветер, не шторм, а восстание, устроенное недовольными людьми. Они кричали и дрались с военными, с теми, кто защищал действующего правителя. Город раскололся на две части — недовольные наместником царя и те, кого все устраивало. Что послужило триггером уже сказать трудно. Но в ночь Ренепет, самую страшную в году, когда жрецы молятся в храмах, а добрые люди поют гимны на улицах, чтобы поделиться силой с богами, которые вступили в схватку с великим хаосом Апопом, в эту ночь хаос победил, и горожане, зараженные его ядом, решили свергнуть законного правителя. Бой бушевал уже под стенами дворца. Потом ворвался внутрь, руша красивые цветочные композиции и оставляя кровоточащие тела в бассейнах с золотыми рыбками.
— Ты слышишь, Неша? — Танеферт замерла, превратившись в слух.
— Ты не посмеешь, мальчишка! — донеслось из соседнего зала. Это крикнул ее отец, сын царя в Инбу Хенж, все еще правитель гордого города. Послышался лязг металла, кто-то дрался с отцом Танеферт. Кто-то хотел его убить.
— Нет, госпожа! — пискнула за спиной Неша, но она ее не послушала. Дочь спешила отцу на помощь. Хотя чем она могла помочь? У нее ведь даже оружия не было.
Она пробежала по коридору и вылетела в зал, замерев у колонны. Все было кончено. Под телом отца, распростертом на полу растекалась лужа алой крови.
— Нет! — взвизгнув она и прикрыла рот рукой. От отца поднялся его убийца и, вздрогнув, повернулся к ней.
Я видела Ахмеса разным. Усмехающимся или мрачным, злым, с пылающим черным пламенем взором, или улыбающимся, когда в его темных глазах плясали желтые искорки. Сейчас его лицо походило на каменную маску, взгляд твердый, уверенный, но ничего не выражающий. Возможно так и должна выглядеть ожившая статуя, возле которой так долго пляшут жрицы в храмах. Он встал на ноги и, пошатнувшись, шагнул к Танеферт. А она попятилась, не в силах оторвать глаз от его рук, перепачканных кровью ее отца.
— Фриш… — голос его был безжизненным, как и лицо.
Она вздрогнула как от пощечины. Метнулась к телу отца. Почему-то она была уверена, что он уже мертв. Упала перед ними на колени, схватила его за безвольную руку.
— Отец! — вырвалось из горла вместе с рыданиями.
Глаза человека, который так часто смотрел на нее то с любовью, то с удивлением, то с вопросом, а иногда, всякое же случается, и с
