Другую особенность балессэ составляют их просеки, иногда очень обширные, до двух километров в поперечнике, и сплошь заваленные бревнами и ветвями, остатками первобытного леса. Придумывая, с чем бы сравнить эти балесские просеки, я нахожу, что они больше всего напоминают гигантский бурелом, окружающий селение, и по этому-то бурелому приходится прокладывать себе дорогу. Выйдя из-под лесной тени, ступаешь, например, на древесный ствол и идешь по нему, как по тропинке, шагов сто, потом под прямым углом сворачиваешь на боковую ветку и по ней делаешь несколько шагов, тут сходишь на землю, и через несколько метров очутишься перед лежачим стволом толстейшего дерева до 1 м в диаметре; перелезешь через него и уткнешься в распростертые ветви другого великана, между которыми приходится и ползти, и пролезать, и всячески изворачиваться, пока удастся влезть на одну из ветвей, с нее перебраться на ствол, итти вправо по этому стволу, который все утолщается, а поперек него вдруг другой ствол упавшего дерева, на который опять надо влезать, и, пройдя по нему еще несколько шагов влево, очутишься на 6 м над поверхностью земли. Когда это случится и стоишь между ветками на такой одуряющей высоте, надо не терять присутствия духа и хорошенько обдумать, как и куда спрыгнуть. Раскачавшись немного, ставишь ногу на выбранную ветку, осторожно сползаешь по ней вниз, пока не доползешь метра на полтора от земли; отсюда стараешься прыгнуть на другую торчащую ветку, по ней опять ползешь вверх до высоты 6 м, там снова по стволу гигантского дерева, и опять на землю. И так идешь целые часы, а палящее знойное солнце и душная, туманная атмосфера просеки вызывают горячий пот, струями льющийся по всему телу. В продолжение этих ужасающих гимнастических упражнений я три раза чуть не убился. Один из моих людей расшибся насмерть, и многие получили сильнейшие ушибы. Итти с босыми ногами удобнее и гораздо безопаснее; а в европейских сапогах, да еще ранним утром, пока роса не высохла, или после дождя, когда авангард перепачкал деревья скользкой грязью и идешь по его следам, передвигаться очень трудно; однажды я за один час упал шесть раз.
Деревня обыкновенно располагается по самой середине подобной просеки. Сколько раз мы радовались, завидев просеку около того времени, когда можно было остановиться на ночевку; но случалось, что после этого мы употребляли еще часа полтора на то, чтобы добраться до деревни. Очень интересно наблюдать караван, нагруженный тяжелыми вьюками, когда он проходит такой просекой или попросту поваленным лесом. Под скользким деревом, лежащим на другом торчащем дереве, на высоте от 6 до 7 м, очень часто протекают ручьи, потоки, залегают болота и канавы, через которые эти деревья перекинуты наподобие мостов. Одни люди падают, другие еще только спотыкаются, один или двое летят вниз, другие лепятся наверху в 6 м от земли, иные уж внизу, ползают под бревнами. Многие блуждают в чаще ветвей; человек тридцать или больше стоят гуськом на одном длинном и шатком бревне, а другие еще выше их остановились, как часовые на выдающейся ветке, и все высматривают, в которую сторону лучше двинуться. И все это становится еще труднее, еще опаснее, когда со всех сторон летят сотни ядовитых стрел, посылаемых дикарями, которые попрятались в окружающем валежнике. Но это, благодаря богу, не часто случалось. Мы были настолько осторожны, что редко подвергались такой опасности; зато почти не было случая, чтобы после перехода через подобную просеку кто-нибудь из людей не был искалечен или не распорол себе ногу.
29-го мы дошли до Букири, или Миулус, сделав 15 км в продолжение шести часов.
Несколько туземцев, уже бывавших в переделках у маньемов и покоренных ими, приветствовали нас криками: "Бодо! Бодо! Уленда! Уленда!" и при этом махали на нас руками, как бы желая выразить: убирайтесь подальше!
Старшину звали Мвани. Туземцы носят множество украшений из железа, колец, бубенчиков, браслетов и кроме того очень любят жгуты, свитые из волокна ползучей пальмы, которые носят и на руках и на ногах, как в Карагуэ. Они возделывают кукурузу, бобы, бананы, табак, сладкие бататы, ямс, дыни и тыквы. Козы у них породистые и крупные. Много домашней птицы, но свежие яйца редки.
В некоторых деревнях есть обыкновенно одна хижина обширнее всех других, с округленной крышей, как в Униоро, и с двумя входами.
На другой день мы отдыхали, а провожатые-маньемы всеми мерами старались выказать нашим людям свое величайшее презрение. Они ни за что не допускали наших вступить в торговые сношения с туземцами из опасения, как бы какой-нибудь годный предмет не миновал их рук; если же наши отправлялись на просеку за бананами, на них кричали, ругались и гнали прочь.
31 октября мы прошли через первое селение карликов, а в течение дня видели несколько опустевших принадлежавших им деревень.
В пять часов с четвертью мы сделали 14 км и заночевали в лесу, в одном из поселков карликов.
Между тем воровство не прекращалось. При осмотре патронташей из каждых трех патронов налицо оказывался только один. Патроны, конечно, «выпали»! Гилляля, мальчишка лет шестнадцати, бежал обратно в Ипото, стащив мой патронташ с тридцатью патронами. Другой, несший мою сумку, тоже бежал, унося с собой семьдесят пять патронов винчестерского образца.
На другой день мы пришли к обширной просеке и большому селению Мамбунгу, или Небассэ.
Камис, начальник проводников, вышел из Ипото 31-го числа и прибыл с семью человеками, согласно моему условию с Измаилией, моим «братом» из маньемов.
Избранный нами путь позволил нам значительно увеличить расстояние, которое можно пройти в один час. Если бы мы шли берегом реки, то и дело пробираясь сквозь чащу, затрачивая на расчистку дороги семь, восемь, девять, а иногда даже десять часов, мы могли бы делать переход от 5 до 10 км, не более. Теперь же мы шли от 2 до 3 км в час, хотя все-таки путь наш задерживался торчащими пнями, кореньями, ползучими и лазящими лианами, бататами, врытыми в землю острыми кольями, множеством ручьев и болотцами, подернутыми зеленою плесенью. Редко нам случалось пройти сряду сотню метров без того, чтобы передовые не закричали: "Стой!"
К вечеру каждого дня собирались тучи, гром грохотал и отдавался по лесу, молнии сверкали со всех сторон, то снося древесную вершину, то расщепляя пополам какого-нибудь лесного гиганта от верхушки до корней, то обжигая стройные ветви величавого дерева; дождь лился потоками, пронизывая нас до костей и заставляя дрогнуть при нашем истощенном и малокровном состоянии. Но во время переходов весь день солнце сияло, струясь по лесам миллионами мягких лучей, веселя наши сердца и облекая божественной красотой бесконечные лесные перспективы: толстые и стройные стволы превращались в колонны светлосерого мрамора, а капли росы и дождя — в сверкающие алмазы. Невидимые птицы бойко исполняли весь репертуар своих разнообразных песен; стаи попугаев, возбужденные ярким солнцем, испускали веселые крики и свист; толпы мартышек скакали и кувыркались самым непринужденным образом, а издали по временам раздавался какой-то дикий и басистый хор: это означало, что где-нибудь собралась целая семья соко, или шимпанзе, и они предаются играм и веселью.
