у меня нет никаких оправданий, чтобы ослабить бдительность.
Мы, спотыкаясь, преодолеваем последний отрезок пути, и суровая внешняя дверь склада со стоном распахивается, выбрасывая нас на улицу, где царит пронизывающий холод. Я чувствую облегчение, преждевременный вкус свободы. Все кончено, думаю я. Еще немного…
И тут я вижу их.
Переса и его команду. Их слишком много, они слишком готовы. Мое сердце ударяется о ребра, бешено барабаня, когда мои глаза фиксируются на самой ужасающей детали: один из головорезов Переса с пистолетом, направленным прямо на Лану.
Кровь превращается в лед в моих венах. Сцена сужается, туннельное зрение становится острым. Лана, ее бледное в лунном свете лицо, напряженное тело, статуя непокорности. Все остальное исчезает — боль, холод, тяжесть руки Григория на моем плече. Инстинкт и адреналин захватывают мое тело, и я двигаюсь, не успев подумать.
Я отпускаю Григория. Он с ворчанием падает рядом с Лукой, который бросает на меня взгляд, полный невысказанных вопросов. Времени нет. Я уже мчусь, сокращая расстояние, моя рука нащупывает холодную рукоять ножа, запрятанного за пояс.
Перес не замечает моего приближения. Он слишком сосредоточен на Лане, самодовольная ухмылка искажает его черты. Ярость, горячая и ослепляющая, поглощает меня. Я повалил его на землю, и от удара мое и без того избитое тело сотряслось. Бетон вгрызается в мою кожу, но я этого почти не чувствую. Я уже над ним, моя рука дико размахивается, нож сверкает в свете уличных фонарей.
Он пытается отбиться от меня, но страх в его глазах говорит о том, что он понимает, что уже слишком поздно. Нож вонзается снова и снова, каждый выпад, это выброс всех сдерживаемых эмоций: предательства, боли, неустанного стремления выжить. Я слышу, как он задыхается, и этот захлебывающийся звук едва улавливается в моем собственном неровном дыхании.
Затем, среди затихающих звуков борьбы и тяжелого дыхания, раздается… Резкий треск выстрела, удивительно громкий. Звук, который я знаю слишком хорошо. Он пронзает мое безумие так же чисто, как мой клинок пронзил плоть Переса.
Боль взрывается у меня в животе, жгучая и сильная. Я пошатнулся, зрение поплыло, когда меня отбросило назад. Земля устремляется мне навстречу, и я больно ударяюсь об асфальт.
Время замедляется. Я поворачиваюсь, чувствуя укол еще до того, как вижу вспышку дула. Глаза Ланы расширены от ужаса. Поначалу боль отдаляется — тупая пульсация где-то на задворках моего сознания, которая становится все громче с каждым ударом сердца.
Я лежу на спине, глядя в небо, усыпанное небрежными мазками звезд. Григорий и Лука, никогда не отстававшие, настигли меня как раз вовремя.
Лука что-то кричит, голос отдаляется от звона в ушах. Я напрягаюсь, чтобы посмотреть мимо них, чтобы увидеть Лану, но она как размытое пятно, бешено двигающееся за ними.
— Лана! — Я пытаюсь выкрикнуть ее имя, но получается шепот, дыхание сбивается от усилий. — Лана!
Стиснув зубы от боли, я протягиваю дрожащую руку, пытаясь ухватиться за что-нибудь, за что угодно, что могло бы привязать меня к этой быстро исчезающей реальности.
С каждой секундой холод просачивается все глубже, заключая меня в ледяной панцирь. Звуки становятся приглушенными. Я чувствую странный покой. Возможно, это и есть то самое чувство, когда плывешь по течению, оставляя позади тяготы и битвы.
Но прежде, чем тьма полностью поглотит меня, последняя мысль приковывает меня к осязаемому: надеюсь, мой последний поступок не был напрасным. Надеюсь, Лана выживет. Надеюсь, Григорий простит меня.
А потом, вздохнув напоследок, я позволяю ночи забрать меня.
25
ЛАНА
Вот уже несколько часов, слишком много чертовых часов, мы ждем, когда Роман придет в себя после операции. Лука потянул за ниточки, услуга обошлась нам дороже нескольких грязных купюр, но зато мы получили хирурга, который разбирается в пулевых ранениях лучше большинства легальных врачей.
Григорий снова на ногах, по его словам, всего лишь царапина, но из-за этой царапины он был бледен как привидение. Ему повезло, думаю, он потерял только немного крови. А вот Джулия, бедная моя девочка, сломана не только внешне. Они плохо с ней обращались, пытали ее. У меня кровь закипает от одной мысли об этом.
Теперь здесь, в этом мрачном убежище, с запахом антисептика, кусающим мои ноздри, я сижу рядом с Лукой. Его присутствие успокаивает меня рядом с хаосом моих мыслей. Его рука лежит на моей, грубая и обнадеживающая. Но комфорт кажется далекой мечтой, когда каждая часть меня напряжена, ждет, боится.
Я не могу остановить слезы, они приходят быстро и горячо, скатываясь вниз в молчаливом предательстве моего обычного жесткого фасада. Другая рука лежит на животе.
Роман. Будь он проклят за то, что стал героем, за то, что получил ту пулю. И будь я проклята за то, что сомневалась в нем. Он всегда был такой смесью раздражающего и незаменимого. Я думала, что смогу подготовиться к любой буре, справиться с любым предательством. Но смотреть, как он истекает кровью, и знать, что это было сделано ради меня, это раскололо что-то внутри. Мои чувства к нему снова вырвались на свободу.
Голос Луки пробивается сквозь дымку страха и сожаления.
— С ним все будет в порядке, Лана. Роман — крепкий ублюдок. Чтобы удержать его, нужно больше, чем пуля.
Я киваю, потому что что еще остается делать? Каждое тиканье часов бьет мне в грудь, каждое движение из соседней комнаты, где лежит Роман, усыпленный и подлатанный, заставляет мое сердце бешено колотиться.
Снаружи ночь давит на окна, темная и непреклонная. Внутри мерцает тусклый свет, жестоко подражая моей слабеющей надежде. Все должно было быть не так. Ничего из этого. Я должна была стать лидером, непоколебимой главой синдиката. Но вот я здесь, разваливаюсь на части из-за человека… человека, который должен был быть моим врагом.
— Мне не следовало сомневаться в нем, — шепчу я, скорее себе, чем Луке. Это признание, резкий укор, пощечина для меня самой.
Лука сжимает мою руку, без слов обещая, что он здесь, независимо от того, в каком дерьме мы находимся. Но я вижу лицо Романа, когда закрываю глаза, и боль Романа, которая отзывается в моих костях.
Звук шагов возвращает меня к реальности, и я напрягаюсь, готовая к новым плохим новостям, еще одному бою, еще одному поражению. Но это хирург, его одежда испачкана следами его борьбы за жизнь Романа. Я встаю так быстро, что голова идет кругом, а рука инстинктивно тянется к пистолету, который я даже не ношу с собой.
— Как он? — Слова вырываются из моего горла, сырые
