и требовательные. Все в палате задерживают дыхание — коллективная пауза давит, как тяжесть всего мира.
Хирург спокоен, но его глаза напряжены, что говорит о многом.
— Состояние стабильное, — говорит он. — Но пока рано говорить о том, что он полностью выкарабкается. Пуля нанесла ему необратимые повреждения.
Я чувствую, как слабеют колени, но Лука крепко держит меня в вертикальном положении. Мы еще не выбрались из леса, но состояние стабильное, это слово несет в себе хрупкую нить надежды.
Входит Григорий, спотыкаясь. Черт бы его побрал, он должен отдыхать, беречь силы, но он здесь, лицо все еще слишком бледное, челюсть упрямо сжата. Я хочу отругать его, отправить обратно в постель, но это желание поглощает более насущная необходимость.
Мне нужно увидеть Романа.
Подойдя к кровати, я слышу, как дыхание Романа, неглубокое и тяжелое, прорывается сквозь тишину. Бинты обмотали его торс, они белые на фоне слишком бледной, слишком неподвижной кожи. Каждый инстинкт во мне хочет протянуть руку, прикоснуться к нему, убедить себя, что он настоящий, живой и мой.
— Когда он очнется? — Вопрос вырывается наружу, окантованный сырой потребностью в хороших новостях.
Хирург, выглянув из дверного проема, устало улыбается.
— Скоро, он должен прийти в себя в ближайшие несколько часов. Он сильный, справился с самым страшным.
Кивнув, я перехожу на сторону Романа и нахожу его пальцы. Его рука слабая. Неестественно видеть его таким неподвижным, таким уязвимым под суровым, стерильным светом этой задней комнаты клиники.
Ползут часы. Я продолжаю сидеть и держать Романа за руку, наблюдая за его лицом в поисках признаков пробуждения. Время от времени я глажу его по руке, шепчу ему о пустяках, о том, что мы влипли, о том, как мне нужно, чтобы он проснулся и встретил все это вместе со мной.
И вот, наконец, чудо, о котором я молилась в тихом отчаянии: веки Романа дрогнули. Сначала это просто подергивание, но оно разжигает огонь в моем животе.
— Роман?
Его глаза открываются, расфокусированные и тусклые от боли, но они смотрят на меня.
— Лана, — выдыхает он, его голос хриплый. — Ты в порядке, ты здесь?
Я ожесточенно киваю, сглатывая комок в горле.
— Да, я здесь.
— Джулия… С Джулией все в порядке?
Его забота о Джулии, даже сейчас, типично он — всегда думать о других, а не о себе.
— Да, — отвечаю я, убирая прядь волос с его лба. — Она прошла через ад, но она сильная. Как и ты.
Его губы подергиваются, на них появляется тень его обычной ухмылки, и он мягко целует мою ладонь.
— Я знал, что с ней все будет в порядке. — Он пытается поднять руку, может быть, чтобы ответить на жест, а может быть, просто чтобы доказать, что он может, но он морщится от этого движения.
— Не двигайтесь слишком много. Ты не неуязвим, понимаешь? — Я мягко укоряю его, возвращая руку на место.
Ухмылка Романа переходит в гримасу.
— Скажи это пуле, — бормочет он, его веки тяжелеют, борясь с лекарством и усталостью.
Григорий и Лука возвращаются в комнату.
— Рад, что ты вернулся, брат, — хмыкает Григорий.
— Так сильно скучал?
— Без твоих острот нам было спокойнее, — отвечает Лука.
— Итак, Григорий, как твоя царапина, ты ее залечил?
Попытка Романа отшутиться — бальзам на душу, знак того, что, может быть, все вернется на круги своя. Или настолько нормально, насколько это вообще возможно в нашем извращенном мире лояльности и вендетты.
Григорий хихикает, звук глубокий и искренний.
— Да, ничего особенного. Просто небольшая любовная разрядка, которую устроили наши друзья.
Лука прислонился к стене, сложив руки, наблюдая за обменом.
— Кстати, о наших друзьях: Перес действительно думал, что сможет всколыхнуть ситуацию. Увидел в беременности Ланы слабость, решил, что сможет разжечь пламя ревности в Романе, подставив его. Дошло даже до того, что он подбросил деньги на банковский счет Романа.
Роман поднимает брови:
— Надеюсь, этот ублюдок не думает, что получит их обратно.
Лука отвечает быстро, его ухмылка остра как нож.
— Насколько я знаю, мертвецам не нужны деньги.
Мы хихикаем над замечанием Луки. Роман слегка шевелится на кровати.
— Послушайте, я просто позвонил, чтобы проверить, как там Лана и малыш, — начинает Роман, его голос стал более твердым несмотря на то, что он еще не отошел от пережитого испытания. — Я просто хотел услышать о них, убедиться, что с ними все в порядке. Но когда я дозвонился до Джулии и услышал, что происходит, я понял, что должен действовать.
Лука качает головой, его тон дразнящий, но с нотками восхищения.
— Ты и твое чертово геройство. Услышал сигнал бедствия и пошел, без плана, просто паля из пушек. Импульсивный и глупый, парень.
Роман усмехается, принимая укол кивком.
— Виноват. Но ведь все получилось, не так ли?
Я делаю глубокий вдох, тяжесть последних нескольких дней оседает на моих плечах, когда я смотрю Роману в лицо.
— Прости, что сомневалась в тебе. И за то, что не справилась с ситуацией… более изящно.
Роман слегка покачал головой, отмахнувшись от моих опасений с язвительной улыбкой.
— Не волнуйся. Я вел себя как осел и, честно говоря, как немного сумасшедший ревнивец.
— Ну и, что в этом нового? — Лука вклинивается из угла, не в силах удержаться от колкости.
— Заткнись, Лука, — отвечает Роман, хотя его тон легкий, с оттенком юмора человека, который слишком хорошо знает свои недостатки.
Я наблюдаю за ними троими, странной семьей, созданной не по крови, а по необходимости и негласным узам. Именно в такие моменты я понимаю, что, несмотря на всю тьму, которую мы пережили, в нас есть свет, который не желает гаснуть. Мы семья и мы всегда будем вместе, хранить нашу связь и нашу любовь за закрытыми дверьми наших спален…
Я прочищаю горло, привлекая их внимание, когда смех стихает.
— Слушайте, я ценю все это, — начинаю я, жестом охватывая комнату, выздоровление Романа и коллективные усилия, которые привели нас сюда. — Но мне нужно кое-что прояснить.
Выражения их лиц трезвеют, чувствуя изменение моего тона.
— Я собираюсь и дальше возглавлять этот синдикат. И я буду воспитывать своего ребенка как мать-одиночка. Это не обсуждается, но между нами ничего не меняется, и мы разделим наши ночи, если нет возражавших. — Твердо заявляю я, поочередно глядя в глаза каждому из них.
На мгновение в комнате становится тихо, все обдумывают мои слова. Я немного смягчаюсь, но моя решимость не ослабевает.
— Если вы, ребята, хотите участвовать в жизни этого ребенка, вы — "дяди". Не более того. Вы все одинаково важны для меня, и я хочу, чтобы этот
