В плотный распорядок дня вклинивались и праздники. 21 июля устроили себе выходной - два месяца жизни на льдине. Выходной был у нас понятием относительным: пищу готовить - надо, снимать показания с приборов надо, передать метеоданные - надо, смотреть за льдиной - надо. Просто в честь выходного чуть позже вылезли из спальных мешков. Слушали пластинки, больше всего - Леонида Утесова, а вечером с Рудольфа нам читали газеты. Отступил я от железного правила - ничего не откладывать на завтра,- не стал в тот день ремонтировать анемограф, выведенный ветром из строя. Плохой из меня кладовщик: откупорил бидон с сахаром - а там конфеты "Мишка". Кондитеры решили устроить нам сюрприз: вместо сахара ровно сто пятьдесят "Мишек". Положил каждому долю на койки. Ширшов и Федоров - лакомки. Мы же с Кренкелем больше нажимали на табачок. Эрнст не курил, священнодействовал. Я был столь же страстным курильщиком.
Был - до тридцать восьмого года.
Забегая вперед, скажу, что заставило меня бросить курить.
Однажды в Главсевморпути я до того заработался, что упал в обморок прямо в кабинете. И - попал к профессору Юдину. Он внимательно меня осмотрел, прослушал, спросил, курю ли.
- Пачки две в день.
Он попросил меня надеть белый халат и новел длинными коридорами и переходами. Наконец ввел меня в какую-то комнату, в ней два топчана, покрытые простынями.
- Смотрите! - профессор снял одну простыню.
Я человек не робкого десятка, многое видел, а тут отпрянул: лежит покойник, грудная клетка вскрыта, легкие красные-красные, с прожилками.
- Это легкие здорового человека. Подчеркиваю: здорового, некурящего,сказал Юдин.
Поняв мой немой вопрос, профессор ответил:
- Попал под машину. А это,- он снял простыню с другого топчана,легкие курящего человека.
У покойника легкие были просмоленные, словно вымазанные дегтем или сапожной ваксой.
- Ну как?
Я достал из кармана коробку "Казбека", смял ее, бросил в урну и сказал:
- От неожиданности инфаркт можно схватить.
- А вы из тех, на кого слова не действуют. Мне же нужно, чтобы вы бросили курить.
Так отучили меня от папирос - в один миг. Больше не курил.
...В июле озер на льдине столько, что впору давать им названия. Хорошо, что меня выручали высокие охотничьи сапоги. А ведь, когда собирались, надо мной подтрунивали: "Дмитрич, на льдине утки не водятся". Нет, запас никогда не бывает лишним. После долгих ненастных дней 24 июля небо прояснилось, и мы узнали, где находимся: 88 градусов 3 минуты северной широты, 6 градусов восточной долготы. Именно в этом месте были сделаны уникальные фотокадры. Мы спешили: пока полярный день, ясная солнечная погода, надо заснять картины нашего быта, труда. Я старался изо всех сил: даром, что ли, потратил столько времени на обучение. Получилось, на мой взгляд, удачно.
Потекли ледовые, точнее - водные будни. Чтобы вы получили о них полную характеристику, приведу запись из дневника от 26 июля.
"Встреченные большой радостью заморозки продолжались недолго.
Погода отвратительная: туман, моросит дождь, температура воздуха четыре градуса тепла. Лед снова начал сильно таять. Наша жилая палатка в опасности. Канал, по которому бежит вода в прорубь, углубился до шестидесяти сантиметров. Ходить к палатке даже по доскам теперь опасно: можно свалиться в широкую полынью.
Женя ушел в свою лабораторию обрабатывать материалы.
Много возни доставляет нам гидрологическая лунка, куда бурным ручьем стекает вода с окрестных озер. Образовался стремительный водоворот, размывающий стенки проруби и угрожающий лебедке. Петр Петрович старательно ее укрепляет. Там, у лунки, такой сильный напор воды с двух сторон, что Ширшов боится потерять свою драгоценную лебедку. Он делает целое сооружение из досок, кусков фанеры и палок. Даже все свободные лыжи пошлп в дело. Провозился до самого обеда. Зато теперь лебедка, кажется, в безопасности.
Я ходил смотреть, как бежит вода по нашей льдине. В одном месте образовался даже водопад: если туда упасть, то уже не выберешься. Надо будет сфотографировать нашу "Ниагару"...
На всем нашем ледяном поле вода; попасть к базам теперь можно только на клипер-боте. Я забрался в эту резиновую лодку и объехал "свое хозяйство". Установил, что на льдине остался лишь один маленький "сухой" островок, но и ему угрожает опасность затопления.
Словно миниатюрный ледокол, проталкивалась наша лодочка между маленькими льдинками, плававшими на поверхности озер. Временами я забывал, что это не глубокие полыньи, а озера и что под ними еще около метра льда. Отъехав на довольно большое расстояние, я решил вернуться обратно: в тумане можно легко заблудиться.
Петр Петрович добыл из океана пробу планктона, долго исследовал ее в лаборатории, а потом тоже отправился на байдарке в плавание по "морю", образовавшемуся на нашей льдине.
Если бы нас захотели снять сейчас отсюда самолетами, ничего бы не вышло: нет и стометровой площадки для посадки, а глубина надледной воды такая, что всюду можно свободно плавать даже на килевой лодке.
Перед сном Теодорыч поймал музыку, которая всю ночь звучала из репродуктора".
Пожалуй, именно в те дни мы по-настоящему осознали, на какой риск шли, отправляясь на льдине, которая "худела" на наших глазах.
Но тяжелые думы и опасения мы старались гнать от себя. Решили: лучше жить маленькими радостями. Ветряк заработал, бодрые телеграммы отправлены нашим домашним, которые не представляли и сотой доли грозившей нам опасности. И хорошо, что не представляли.
Петрович ходил злее злого: строитель из него никудышний, лебедка снова в опасности. Подавай ему еще досок, фанеру, веревки, палки - а из каких запасов?
И Женя, и Петрович научную технику знали досконально, а куда более простая бытовая ставила их в тупик.
В ледяном дворце Петровича шумел примус. Ширшов опускал вертушку на разные глубины, определял скорость течения воды на разных горизонтах. Вертушку он обливал кипятком, иначе пресная вода, скопившаяся в лунке, проникала во время спуска вертушки внутрь механизма и застывала, едва прибор попадал в морскую воду. Я помогал ему поднимать трос: Петя работал четырнадцать часов подряд.
Подняли мы очередную вертушку. Петя сделал запись в книжке и решил зачем-то отвернуть пробку примуса, который мы заправили керосином и бензином и сильно накачали. Неожиданно вспыхнуло сильное пламя, Петя закричал и закрыл лицо руками.
Оказалось, пробка выстрелила ему в бровь, пробила кожу. Если бы сантиметром ниже... Пришлось провести профилактическую беседу, призвать братков к порядку.
Я опекал Ширшова и Федорова. Полярный волк Кренкель в опеке не нуждался. Мы не переставали дивиться его успехам. Мощность радиостанции всего 20 ватт - а Эрнст связался и с коротковолновиком из Южной Австралии и с матросом Тролезом с Гавайских островов. Любопытное это племя - радиолюбители: насколько же они любознательны и отзывчивы! Тролез сообщил, что много читал о нас, что у них в Гонолулу градусов под пятьдесят жары, что он был бы рад хоть чем-то помочь нам. Эрнст поблагодарил за добрые слова.
Да, в Гонолулу под пятьдесят. А у нас 29 июля чуточку похолодало ноль градусов. Меньше таяния, меньше лишней работы. Тем более что в нашем коллективе появился один нетрудоспособный, Это я, начальник станции.
Я на лопате носил снег, обсыпал палатку. Лопата большая, снег мокрый, слежавшийся - тяжело. Меня в локте и кольнуло, а потом началась резкая боль. Ширшов поставил диагноз:
- Растяжение связок. Смажем йодом. Вплоть до выздоровления - никаких физических нагрузок, иначе возможно обострение.
Отлучение от работы я переживал тяжело: друзья падают от усталости, я же вроде как отлыниваю. А у нас опять впереди ответственнейшее дело: скоро в трансполярный перелет должен отправиться экипаж Сигизмунда Леваневского, большого друга Кренкеля. Леваневский был на редкость талантлив, фанатично предан и авиации и Арктике. И - удивительно невезуч. Только на льдине узнал я, что он, оказывается, пытался сманить Кренкеля. Как это было, Эрнст спустя тридцать пять лет рассказал в своей книге. Февральской ночью тридцать седьмого года Леваневский прямо из Кремля приехал к Эрнсту, стал уговаривать:
- Экспедиция может разбиться при посадке на лед. В каком направлении ее потянет дрейф - неизвестно. Они там передерутся, зарежут друг друга, сойдут с ума. Врача у них нет. Простой аппендицит - кончен роман. Затем их могут просто не найти в Ледовитом океане. Одним словом, полтора года сплошных волнений. А тут сутки, максимум двое...
- Сигизмунд, ты умный человек. Представь себе, что в высокое учреждение приходит Кренкель, чтобы сказать,- не хочу лететь с Папаниным на полюс, хочу с Леваневским в Америку. Что бы ты ответил?
- Я бы погнал тебя поганой метлой, и ты бы не попал ни туда и ни сюда!
- Золотые слова! Говорить на эту тему больше не стоит".
Рассказ этот меня озадачил. Леваневский - я это знал - парень горячий, пылкий, гордый. Но ведь какие слова сказал! "Передерутся, сойдут с ума". Опасение это высказывали многие, подкрепляя его - увы! нередкими в истории освоения Арктики примерами. А у нас? Мы сроднились, не было ни одного конфликта, шероховатостей, трений.
