Зима и темнота вступили в свои права. Температура 19 сентября - минус двадцать шесть градусов. Мы решили, что сказывается влияние сурового климата Гренландии.
Все надели меховые комбинезоны. Прекратилось фотографирование, киноаппарат получил длительный отпуск до будущих светлых дней. Привыкаем к желтоватому свету керосиновых ламп. Только изредка и очень ненадолго заглядывало к нам в гости солнце. Тогда Женя торопился определить координаты станции.
Петр Петрович настойчиво изучал английский язык. Каждый день перед сном он уделял этим занятиям час.
Женя вморозил в стены ледяной обсерватории деревянные полки и соорудил несколько ледяных тумбочек для установки дополнительных приборов. Весь день он провозился в обсерватории, окончательно разобрался в своем сложном хозяйстве. Все ненужное сдал мне на склад.
Я тоже перенес снаряжение на склад, освободив нарты: они должны быть готовы на случай сжатия льдов.
Четырехмесячный юбилей нашего пребывания на дрейфующей станции "Северный полюс" мы отметили по-своему: умылись и переоделись.
Вечером я побрился, нагрел чайник с водой, разделся до "малого декольте", как говорил Кренкель, и помылся. Петрович помогал. Хотя "на дворе" двадцать градусов мороза, приходилось терпеть: по случаю праздника мы твердо решили привести себя в порядок.
Потом мы слушали по радио последние известия. Было приятно, в Москве о нас вспоминали, посылали нам слова, полные теплоты, внимания и любви.
Слушали выступление Михаила Водопьянова. Он говорил, что о нас расспрашивают во всех городах страны.
Петр Петрович по случаю праздничного дня пожертвовал сто пятьдесят граммов добытого из коньяка спирта, которого у него, кстати сказать, очень мало.
Мы пожелали друг другу, чтобы дрейф закончился благополучно.
У этих радостей была своя прелесть: маленькие, совершенно незаметные на материке, они вносили разнообразие в нашу до предела загруженную, но в общем-то монотонную жизнь, которая начиналась и кончалась словом "работа".
Лодырем я в жизни не был, безделья органически не переношу - и все-таки, положа руку на сердце, скажу: так, как на льдине, я уставал, пожалуй, лишь во время войны.
26 сентября Женя подсчитал, что мы находились на широте 85 градусов 33 минуты. Когда Эрнст сообщил наши координаты на остров Рудольфа, там удивились:
- Куда вы так быстро несетесь?!
В один из последних дней сентября вышел я из палатки и не узнал лагеря. Льдина покрылась снежными застругами и напоминала море, застывшее в момент наибольшего волнения. Торосы еще дымились тоненькими струйками пурги. Вся поверхность льдины изменилась. Огромные сугробы, заструги и снежные валы окружали нас. Базы и палатки были засыпаны снегом.
По радио слушали мы концерт Якова Зака из Большого зала Московской консерватории. Слышимость была хорошая.
- Теперь, в полярную ночь, улучшится слышимость всех станций,заметил Эрнст.
Разнообразило нашу жизнь совмещение профессий. Эрнст все чаще доверял Жене передавать метеосводки, вести прием. Получалось, конечно, медленнее, но зато у Эрнста был перспективный Дублер.
Теодорыч вообще выступал в роли эрудита: Женю обучал радиоделу, меня - игре в шахматы. К тому же он был отличным политинформатором: новости к нему сыпались из самых разных стран, от самых разных радиолюбителей.
Лавры Кренкеля не давали покоя Жене: он приохотил меня к астрономическим наблюдениям - недаром же учился я на Большой земле. А сам не на шутку "заболел" радиофикацией: сделал проводку в метеобудку, поставил микрофон в обсерваторию. Теперь была связь с жилой палаткой. Произошло разделение труда: он вел наблюдения, диктовал нам результаты, мы записывали. На морозе это делать тяжело: сразу коченеют пальцы.
В последний раз мы увидели солнце 4 октября. Началось царство полярной ночи.
Не скажу, чтобы мы особенно этому обрадовались, но дрейф полярной ночью тоже входил в научные планы.
При слабом свете я обошел льдину, осмотрел владения.
Если бы кто знал, как волновали нас вести с Родины! Мы жили ими. А она готовилась к событию исторической важности - первым выборам в Верховный Совет СССР.
Мы ловили радиопередачи о выдвижении кандидатов в депутаты, слышали знакомые фамилии - Стаханов, Кривонос. По радио же с острова Рудольфа Марк Иванович Шевелев рассказал нам, как будут проходить выборы.
Мы спросили:
- Марк, ну а у нас как будет? В какой округ и участок мы входим, куда прикреплены, когда получим бюллетени?
- Насчет вас указаний пока не поступало.
- Запроси!
- Хорошо. Тут вот "Вечерняя Москва" просит вас передать статью. У них специальная полоса готовится: рассказы счастливых людей.
Согласны. В эту категорию мы входим.
31 октября меня так обнял Эрнст, что кости затрещали:
- Дмитрич, петрозаводцы выдвинули тебя кандидатом % депутаты Совета Национальностей!
У меня и руки и ноги сделались ватными.
Друзья поняли мое состояние, тепло, сердечно поздравили.
А потом нам передали официальный документ - постановление окружной избирательной комиссии Петрозаводского городского избирательного округа по выборам в Совет Национальностей.
Длинную радиограмму с постановлением Эрнст зачитывал с особой торжественностью.
Документ получен. Надо давать ответ. И я обратился в республиканскую газету "Красная Карелия" с письмом:
"Прошу вас передать моим избирателям искреннюю благодарность за большое доверие, которое они мне оказали. Я рад отдать свои силы, если нужно, и жизнь, чтобы достойным большевика образом оправдать оказанное мне доверие...
Исполнилось полгода нашей работы на дрейфующей льдине в Ледовитом океане. Мы собрали ценнейший научный материал. Это нам нелегко достается, но упорно и настойчиво проводим мы свою работу, радуемся, что выполняем почетное задание партии..."
Вскоре кандидатами в депутаты народ назвал и Федорова, и Кренкеля, и Ширшова. Надо ли говорить, как радовались мы друг за друга?
Голосовать же нам не пришлось: положением о выборах было предусмотрено, что избирательные участки на полярных станциях создаются там, где зимуют не меньше двадцати пяти избирателей.
Дали в Москву телеграмму: "Живем и радуемся вместе со всем советским народом, со всей нашей Родиной". Узнав о том, что все мы стали депутатами, отправили благодарственные телеграммы избирателям.
Льдина лишила нас возможности голосовать, попасть на первую сессию Верховного Совета СССР, которая открылась в январе 1938 года. 14 января Эрнст принял письмо-поздравление из Кремля от депутатов, адресованное нашей четверке, а также Илье Мазуру-ку и Марку Шевелеву: "Нас с вами разделяют тысячи километров. Но мы с вами, родные, и вы сейчас среди нас. Куда бы нп попал наш советский человек - в Арктику, в тайгу, в далекие моря,- он по-прежнему остается в дружной семье народов нашей Родины".
Немедленно отправили ответ: "Выполняя задание партии и правительства, мы в эти радостные дни продолжаем свою работу на дрейфующих льдах. Но вместе со всем народом обращаем свои мысли и чувства к сердцу великой страны".
Нам, хотя и урывками, удалось познакомиться с материалами сессии. Они были впечатляющими. Страна уверенно шагала в гору, брала высоту за высотой.
Очень порадовала меня весть о том, что в дни работы сессии мой большой друг Иван Степанович Исаков стал кандидатом в члены партии. Он занимал в то время пост заместителя наркома Военно-Морского Флота.
Иван Степанович написал хорошие книги - воспоминания и рассказы. 7 сентября 1959 года он прислал мне номер "Нового мира", где были напечатаны его "Крестины кораблей" - невыдуманные истории из морской жизни. На странице, где начинались "Крестины кораблей", была написана такая милая фраза:
"Прими и от меня немного соленых брызг, чтобы не забывал флота..." И - подпись.
Когда я вспоминаю об этом человеке, то всегда думаю о том, что богатство его души и огромный труд останутся надолго.
В середине октября мы дрейфовали уже южнее 85-й параллели, что полностью совпадало с нашими предположениями: после пяти месяцев дрейфа оказаться на пять градусов южнее места нашей посадки - Северного полюса.
ЧЕРНЫЙ ВЕТЕР, БЕЛЫЙ СНЕГ...
7 ноября, прослушав передачу с Красной площади, мы вышли со знаменем на демонстрацию как раз в тот момент, когда первые колонны трудящихся столицы вступили на Красную площадь. Я сказал короткую речь. Затем дали трехкратный залп. Зажгли ракету, и она ярко осветила большой район нашего ледяного поля.
Вернулись в палатку и до восьми часов вечера не снимали наушников.
8 конце ноября от луны остался только огрызок. На дворо тьма-тьмущая: в пятнадцати шагах уже ничего не видно. И ночами температура в палатке падает до четырех градусов мороза. В таких условиях сидеть, не двигаясь, у радиоаппарата тяжело. Поэтому Теодорыч с особой охотой выполнял обязанности ночного дежурного и аккуратно через каждые два часа выходил из палатки осматривать ледяное поле и базы: все ли там в порядке? От лагеря до лебедки на расстоянии одного километра мы протянули веревку, чтобы в случае сильной пурги можно было двигаться, держась за нее и не рискуя заблудиться. Нам пришлось использовать все шелковые веревки, которые оказались на хозяйственном складе и базах. Это сооружение мы назвали троллейбусом.
