Читаем без скачивания Сказки темного леса - Djonny

Соседом моим по койке оказался панк по имени Свинья — но не тот известный Свинья, который трахал автобус в выхлопную трубу, а его тезка. Ему частенько подгоняли по веревочной дороге гашиш, так что мы не очень-то скучали. Нам было о чем написать в свои дневники. Здесь я хочу особенно отметить: не стоит опускаться до того, чтобы списывать с чужого дневника или давать свой, чтобы другие списали. На соседнем отделении был такой случай, и ничем хорошим это не кончилось. Лучше все делать самому.

Время в дурдоме тянется медленно и занять его особенно нечем. Единственное развлечение — азартные игры, ставкой в которых служат сигареты (1:3 против любых папирос) и таблетки, которые некоторым больным назначены, но не нужны, а другим нужны, но не назначены. Из них всех я предпочитал тизерцин. Это удивительное средство, после двух таблеток которого ощущаешь себя так, словно перекурил дурной химки[79] и тебя начало отпускать. Дополнительно к этому начинаешь прилично тупить, а при ходьбе тебя увлекательно пошатывает.

Именно благодаря тизерцину я смог справиться с самой ответственной задачей всего обследования — психологическими тестами. Я не настолько сведущ в этом вопросе, чтобы всерьез пытаться «расколоть тест на слух». Слишком много отвлекающих моментов и перекрестных вопросов, многие параметры неизвестны или непонятны, хуй разберешься, как именно и где тебе симулировать. Так что здесь остается только одно — съесть колесо, всецело положиться на интуицию и свято верить, пока отвечаешь: я полный псих. И вести себя нужно соответственно.

Мне повезло, и среди бесчисленных вопросов мне попался подходящий графический тест.

— Нарисуйте свое представление о слове «разлука», пожалуйста, — попросил меня проводящий обследование врач.

Тизерцин во мне подумал и выдал такую картину: детский домик, крылечко в три ступеньки, а на нем сидит безголовый человек. Руки у него сложены на коленях, а голова находится на самом коньке крыши, возле дымящейся трубы. После этого случая от меня вообще отстали со всякими тестами.

Появилось немало свободного времени, и мы совершенно не знали, куда его девать. Мне на тот момент уже выдали халат и перевели во вторую палату, где жил хачик Ренат. В четырнадцать лет он начал много и жадно торчать на черном, но в двадцать лет решил изменить свою жизнь и торчать неожиданно бросил. От резкой перемены разум его помутился, так что Ренат гостит в дурке уже восемь лет. И, как мне сообщили, не собирается прерывать свой визит. Вы получите представление о этом человеке, если узнаете, что Ренат с удовольствием подбирал с пола и ел банановую кожуру, которую мы там специально для него оставляли.

Не все люди на отделении были такие уроды, наоборот — большинство показалось мне разумнее многих из тех, с кем я пересекался на играх. Это было так называемое «синее» отделение, а пациентами были преимущественно бухарики, поймавшие «жирную белку», наркоманы и другие «сумасшедшие». Но было и несколько исключительных кадров.

На койке напротив окна жил «контрактер». Я разговорился с ним и выяснил, что он есть пострадавшая от демонического произвола сторона, а довела его до такой жизни черная магия. Как опытный сатанист, я нашел с ним некоторые общие темы, втерся в доверие и вызнал его печальную историю. Дело было так.

Контрактер еще в отрочестве освоил каббалистическую демонологию, строил на раз-два сторожевые башни,[80] хуярил треугольники проявления[81] во весь пол и в одиннадцать лет вызвал своего первого демона по имени Мельхола. История их отношений весьма запутанна, а сухой остаток такой: уже в зрелом возрасте Контрактер предложил Мельхоле заключить с ним демонический союз. По этому договору Контрактер предоставлял Мельхоле своё тело на восемь часов в день, каждый день, чтобы тот ходил вместо него на работу. Но Мельхола работать не захотел, а предался заместо этого куражам и бесчинствам. Выселить его у Контрактера не было сил, и так у них и повелось — шестнадцать часов в день правит бал Контрактер, а восемь — Мельхола. Так как жили мы в одной палате, то я успел вдоволь наобщаться с обоими, и Мельхола понравился мне значительно больше.

— Мудак ебучий, — охарактеризовал он Контрактера в частной беседе. — Верит, пидарас, что демоны станут за него работать.

— А что за работа-то? — поинтересовался я.

— Да ну на хуй, — отмахнулся Мельхола, но потом все же призналcя: — Грузчиком на мебельном складу.

Был еще один кришнаит, но он больше ходил мрачный и все ждал, когда же его выпустят. Выпускать его не спешили, так как он прямо заявлял: как выйду, пойду и весь этот «Источник вечного наслаждения» перехуярю в пизду! Насмерть убивать буду, выл он, ни одного живым не выпущу. Так что кришнаитом его следует считать скорее бывшим. Получилось это с ним так. В ихней секте был заведен такой вот обычай — перед молитвой пить специальное, изготовляемое в самой секте питьё. От этого случается озарение и экстатический транс, молитва идет, как надо, а мозг тает и постепенно сходит на нет. Все было хорошо, пока младший брат кришнаита, трэшер, не спиздил у него четыре бутылочки.

Тут то и выяснилось, что питье это не «изначально благое», как обещали духовные учителя, а дешевый шарабан, от которого брат совсем обезумел, схватил кусок арматуры, бросился на улицу и двоих прохожих смертью убил. Его повязали, а заодно с ним и его экстатического брата. В дурке последний немного отошел от поста и молитвы, сбрил вихор, ухватил объективную реальность за хвост и горько восплакал.

— Ну погоди ты, — выл он, сжимая кулаки (а парень он был дюжий), — Свами Хуянда Бхавимудинда! Ответите за брата!

Посреди всего этого вышел у нас вот какой случай. Делать было особенно нечего, и на вес золота ценились карты, шахматы и шашки. Карт было в избытке, а вот единственные шахматы были у сорокалетнего амбала из третьей палаты, наводившего ужас на все отделение. Нам он их никогда не давал, так как был очень груб, сумрачен и нелюдим. За это мы его, конечно, люто ненавидели. Поэтому, обпившись «помориновой смеси» (то есть раствора из спиртосодержащей пасты «Поморин»), мы составили беспроигрышный, хотя и опасный план. Предложил его Мельхола, проявив подлинно демоническую смекалку, а исполнил я, так как вьебал на эту тему в «двадцать одно». Дело обстояло так.

Возле трех часов ночи я вынул стамеску из нычки в фановой трубе и прокрался в третью палату. Стамеску я тихонько подложил амбалу в карман халата, а сам залез под койку и начал тянуть на себя шахматы. Сняв их с тумбочки, я швырнул коробку на пол, чем разбудил амбала. Это был самый опасный момент, так как амбал каждого подозревал в крысятничестве и жестоко пиздил всех, кого заставал возле своей шконки. Я рассчитывал пронырнуть под кроватью на ту сторону, но амбал в момент ока перевернул кровать и бросился на меня. Мне едва удалось спастись и броситься в сторону сестринской, где Свинья и Мельхола в это время обрабатывали сестер.

— Этот придурок из третьей палаты, — пел Мельхола льстивым голосом, — в натуре уже заебал. Постоянно угрожает, а на днях спиздил где-то стамеску…

В этот момент я пронесся мимо этого собрания и бросился в смотровую палату. Мне пришлось изрядно побегать, перепрыгивая через шконки и проныривая под ними, а за мною везде следовал взбешенный моею выходкой амбал. Я разозлил его своими прыжками настолько, что первая же из сестер, которая кинулась его успокаивать, тут же отхватила по еблу. Тогда с восьмого отделения вызвали дядю Мишу и дядю Сашу — санитаров буйного отделения, и амбал был зверски избит, а при нем обнаружили запрещенную режимом стамеску. За все это он был связан, исколот аминазином и из нашей жизни и с отделения исчез. Пока это происходило, кришнаит беспрепятственно спиздил из третьей палаты валяющиеся без дела шахматы. Чтобы отметить победу, в нашем распоряжении были следующие средства: таблетки, гашиш и чифирь (опытный кришнаит готовил его, спустив с плафона в кружку бритвенные лезвия с подведенными к ним проводами), а также «помориновая смесь». Чтобы её приготовить, берут пасту и льют её в бутылки из-под лимонада, по четыре тюбика на баллон. Все это заливают водой, болтают, дают отстояться, а потом процеживают несколько раз через простыню. Получается белесая жижа около тридцати градусов крепости, со вкусом и запахом зубной пасты. Она так отвратна, что «Красная Шапочка» или «Льдинка» по сравнению с нею — словно шербет. Пасту в таких количествах приходится воровать или выменивать у больных на курево, зато она шибает по мозгам не хуже самогона, плюс дает острый токсический эффект.

Обпившись этого пойла, мы принялись скакать на сетках кроватей — желтые стены качались в такт нашим прыжкам, мы были счастливы и беспечны. Тем более неуместными показались нам слова дежурной сестры, которая вошла в палату, уперла руки в боки и начала на нас орать: