– Человек тем и отличается от животного, что способен мыслить и делать выводы, – заметила Ариадна Казимировна.
Но подруга пропустила это замечание мимо ушей, продолжая развивать свою мысль:
– Кто я тебе? Никто. Значит, они правы. Они тысячу раз правы!
– Налей мне кофе, – попросила Ариадна Казимировна.
Люся послушно разлила еще горячий напиток по чашкам.
– Булочку хочешь?
– Сама ешь.
– Ты же целый день голодная! Хоть сахарку-то положи… Меду вот.
– Господи, что ж они такие неблагодарные… – Ариадна Казимировна горько поджала губы. – Ведь если бы не я, их бы и на свете не было…
– Ариша, ты их родила, – рассудительно прошамкала Людмила Федоровна сквозь булочку, – но они ведь не твоя собственность, правда? Они же тоже… личности. С ними нужно считаться.
– Личности? А кто с нами будет считаться? Мы с тобой тоже личности! Да еще и пережили поболее, чем они! Я тебе еще раз говорю, что, если бы я только не захотела, этих личностей никогда бы на свете не было. Они всем мне обязаны. Всем! И сколько мне из-за этого пришлось пережить! Через какое унижение пройти… Через что пришлось переступить… – Скорбная складка у ее губ стала еще глубже, и она покачала головой…
* * *
Они прожили вместе около четырех лет, и жизнь их текла счастливо, размеренно, войдя в привычную каждодневную колею, накатанную и ровную. Она уже думала, что так будет всегда. Вначале, после неожиданного переезда к тому самому морю, которое, как ей казалось, она покинула навсегда, Арина с тревогой ждала чего-то: то ли неприятных событий, то ли появления знакомых лиц. Однако дни шли за днями, и никто не появлялся на ее безмятежном горизонте. Никто не спешил узнавать в Ариадне Казимировне Липчанской исчезнувшую из этих мест Арину Сычову. И постепенно она успокоилась, не вздрагивала при появлении в своем доме новых людей. Да и откуда было взяться в ее роскошной гостиной с мебелью красного дерева и лаковым роялем тех, кто мог признать в лощеной жене первого человека края ту самую невидную работницу Арину Сычову? Водовоз дядя Архип? Стешка-певунья, загорелая, как цыганка? Сосед Коля, ненавидевший все живое? Они остались где-то далеко, скрылись за какой-то неведомой, но прочной чертой, преодолеть которую сумела она одна.
Постепенно она оценила свое теперешнее спокойное, несуетливое нестоличное житье. Пусть здесь не было роскошных московских приемов, где она могла хвастать новыми туалетами, но зато здесь она была первой, а не одной из многих. К ее услугам было все, что могли дать эта земля и это море, не говоря уже о людях, которые жаждали обрести ее расположение. И она согласилась с великим Юлием Цезарем, крылатое изречение которого осталось живо и по сей день: «Лучше быть первым в деревне, чем вторым в городе Риме». Это была не столица, где она была бы не второй и даже не входила бы в первую сотню. Но тут, несомненно, она числилась первой, как и ее муж.
Обнаружив это явление, она поначалу упивалась им, но потом острые ощущения постепенно сошли на нет и на смену им явилась какая-то неприятная внутренняя пустота. Не то чтобы ей уж слишком недоставало детей… Наверное, как самой себе признавалась она, ей просто скучно было иногда сидеть вот так, сложа руки, и даже любимые книги надоедали. С тех пор как Арина вышла за Аристарха Сергеевича, по дому она ничего не делала: вся стирка, уборка, еда были не ее обязанностью – за этим смотрели горничная и кухарка. В саду работал садовник, а весной, когда большие круглые клумбы перед крыльцом засаживались привезенной из теплиц рассадой, в помощь ему присылали еще и прилежных работниц в синих халатах. Ей оставалось разве что выбирать меню и следить, чтобы у мужа были пришиты все пуговицы, и только.
Аристарх Сергеевич никогда не заговаривал с женой о детях, и она решила, что ему все равно, – знала, что любит ее, дорожит ею и, значит, не слишком ему нужны дети, да и годы его уже не те, чтобы желать каких-либо перемен в жизни. Однако здесь она ошибалась. С самого первого дня он все ждал, надеялся, что его молодая, крепкая жена вот-вот забеременеет, родит ему наследника. Был дом, и все в доме, и даже было сверх достатка – припрятанное, не выставляемое напоказ. Картины, антиквариат, золото, камни. То, что по праву победителя он считал уже не награбленным, а своим, кровным. Да вовсе и не тайком украденным было это добро, надежно схороненное в подвале дома в замурованном в стену сейфе. Был же закон о репарациях, и каждый, возвращающийся с победой, от министров до самого последнего рядового солдатика, тащил что-нибудь. Чем он был хуже других? И он считал себя правым, и даже гордился тем, что также внес свою посильную лепту в то, чтобы растоптанный фашизм уже больше не поднял голову.
Впрочем, часть вывезенных из обнаруженного в горах тайника картин он по-тихому, через знакомых дипломатов все же продал. Картины явно были музейными, рано или поздно государственные галереи заявили бы свои права и начался бы их розыск. И, всплыви здесь хоть одна из них, не миновать международного скандала – это он, как юрист, прекрасно понимал. Да и страшно, честно говоря, было держать дома того же Рембрандта…
Разумеется, за признанные шедевры мировых живописцев ему не досталось и десятой доли их настоящей цены. Картины ушли не в музеи, а в тайные коллекции, хозяева которых прекрасно осознавали, что они покупают. Ушли через многие десятки рук, и к каждой что-нибудь прилипало, а он в этой цепочке стоял первым. Но все равно то, что он выручил за них, оказалось весьма кругленькой суммой, и исчислялась она не в рублях, а в английских фунтах и американских долларах. Жене о продаже Аристарх Сергеевич ничего не сказал, хотя доверял ей полностью. Она все узнает в свое время, сейчас просто еще рано было с ней говорить об этом. Деньги он поместил в самом надежнейшем из надежных мест – швейцарском банке.
Однако с коллекцией малых фламандцев он все же не пожелал расстаться. Эти картины еще должны были подрасти в цене, и наступит время, когда его наследники получат за них много больше, чем получил он сам за ворованного Рембрандта. Но наследников не появлялось, и затянувшаяся бездетность тяготила его все более. Для кого тогда он старался? Для своей деревенской родни, которая подлинника от газетной репродукции не отличит, или для сестер и племянников жены, о которых та совсем не вспоминала? Да он и не хотел, чтобы она имела с ними что-то общее; не для того ли сменил ей все – имя, фамилию и даже отчество, чтобы навсегда оторваться от прошлого, которого ни он, ни она не желали знать? Четыре года – большой срок, и он забеспокоился.
