Читаем без скачивания Мантык, охотник на львов - Петр Краснов

Ольде-Силясъ указалъ на нихъ Колѣ и съ гордостью сказалъ:

— «Гэби», дворецъ негуса!..

Коля уже шелъ по пыльнымъ улицамъ и все не видѣлъ города. Не было ни уличной городской толпы, ни движенія. Прогнали передъ ними стадо пыльныхъ, сѣрыхъ, курчавыхъ барановъ; абиссинецъ, «фарассанья»[72] со щитомъ на рукѣ и копьемъ на плечѣ, развѣваясь бѣлою шамою проскакалъ на сѣрой лошади, украшенной широкою пестрою сбруею и за нимъ бѣгомъ бѣжало человѣкъ восемь слугъ. У усадебныхъ воротъ стояли, кутаясь въ шамы, старики и женщины съ маленькими голыми ребятишками; во дворахъ за тынами кудахтали куры, надрывисто, точно давясь, кричалъ оселъ. Ни экипажей, ни автомобилей, ни звонко бѣгущаго трамвая, ни просто, мостовыхъ и троттуаровъ не было въ этомъ городѣ, такъ странно походившемъ на большую казачью станицу. Точно спалъ городъ, томимый полуденнымъ солнцемъ. Рѣдко, рѣдко попадались навстрѣчу пѣшеходы. Еще рѣже проѣдетъ кто-нибудь на мулѣ, закутавшись по самыя брови въ темный плащъ, и сопровождаемый пѣшими слугами, и только, когда спустились и выѣхали на широкую площадь, попали въ оживленную бѣло-сѣрую толпу. Площадь неправильной формы, съ несколькими тамарисками, росшими кое-гдѣ по ея краямъ, была полна людьми и животными. Лежали верблюды и подлѣ нихъ на плетеныхъ изъ соломы цыновкахъ были разложены привезенные ими товары: штуки полотна, готовыя «шамы» съ алыми полосами, шерстяные плащи. Стадо ословъ стѣснилось въ одномъ мѣстѣ и лежали темносѣрые мѣшки съ зерномъ «гебса».[73] Передъ плоскими, круглыми, плетеными корзинами, наполненными розово-сѣрыми брусками каменной соли сидѣли старухи въ коричнево-сѣрыхъ пыльныхъ рубахахъ. Пестро-одѣтые арабы продавали бусы и ожерелья изъ цвѣтныхъ камушковъ и коралловъ, худой, какъ скелетъ полуголый данакиль принесъ страусовыя перья. Между всѣхъ этихъ товаровъ, разложенныхъ на цыновкахъ, на землѣ, ходили и ѣздили на мулахъ и лошадяхъ люди, прицѣнивались, пробовали и, громко крича, торговались.

— Это габайя — рынокъ, — пояснилъ Колѣ Ольде-Силясъ, — за рынкомъ сейчасъ и тюрьма.

На рынкѣ опять кричали въ слѣдъ Колѣ оскорбительно-насмѣшливое: «али, али»! и мальчишки бросали въ него камнями и грязью.

Да, видно, чѣмъ-то провинился Коля въ этой странѣ, что сталъ изъ почетнаго гостя, москова, какимъ былъ и у Ато-Уонди и у геразмача Банти, презрѣннымъ преступникомъ.

Низко опустивъ голову, шелъ, звеня цѣпями, Коля черезъ толпу на габайѣ, торопился выйдти изъ нея въ тихія улички между плетней и заборовъ.

Тюрьма… Тяжелыя деревянныя ворота замкнулись съ визгливымъ скрипомъ за Колей. Смотритель, старый негръ съ отвратительной усмѣшкой, схватилъ Колю за руку и потащилъ его въ уголъ, гдѣ бросилъ въ низкую каменную нишу въ заборѣ. Черные преступники, скованные, большею частью, по двое обступили Колю. Они смѣялись надъ нимъ и ругали его. Между ними были люди съ отрубленными по локоть лѣвыми руками — Коля зналъ, что это- за воровство, были люди со свѣтлыми слѣдами ударовъ ремнями на темно-шоколадной кожѣ, были старики, беззубые, страшные и худые, точно скелеты, обтянутые черной кожей, и были юноши, почти дѣти. Ни одного бѣлаго не было въ тюрьмѣ, и появленіе Коли въ ней обратило на него общее вниманіе.

Коля забился въ уголъ каменной ниши. Отвратительная толпа преступниковъ злобно наступала на него. Появились стражи и хлесткими ударами тонкихъ, гибкихъ палокъ по головамъ отогнали отъ Коли его сотоварищей по несчастью. Кошмаръ!.. Дни и ночи свились въ какой-то сплошной клубокъ времени и не зналъ и не помнилъ Коля, сколько времени онъ былъ въ тюрьмѣ.

Онъ молился. Онъ думалъ о Мантыкѣ.

Что же Мантыкъ? Или онъ ничего не знаетъ о томъ, что случилось съ Колей и ищетъ его въ Минабеллѣ и Гадабурка, не подозрѣвая, что Коля находится въ тюрьмѣ въ самой Аддисъ-Абебѣ.

Въ безсонныя холодныя жуткія ночи много передумалъ Коля. Онъ возмужалъ за эти дни и научился относиться ко всему съ равнодушнымъ спокойствіемъ, но Мантыка онъ ждалъ со все возрастающимъ нетерпѣніемъ.

Вдругъ страшная пришла ему мысль: а что если Мантыкъ тоже арестованъ и томится гдѣ-нибудь въ другой тюрьмѣ, можетъ быть, уже судимъ и казненъ?

За что?

А за что посаженъ Коля? Развѣ есть за нимъ какая-нибудь вина?

Въ такія минуты полное отчаяніе находило на Колю. Онъ комочкомъ, какъ собака, ожидающая удара, сворачивался подъ своимъ рванымъ плащемъ и молилъ объ одномъ: безтрепетно и смѣло принять безвинную смерть, умереть честно, какъ и слѣдуетъ Русскому.

Однажды, въ такой день, когда все казалось ему чернымъ и безпросвѣтнымъ, и само яркое солнце, сіявшее съ голубого неба, было безрадостно, онъ услышалъ шумъ въ тюрьмѣ, и Мантыкъ, какъ всегда веселый, бодрый, какой-то праздничный Мантыкъ, ворвался въ тюрьму въ сопровождены двухъ слугъ, абиссинца и араба, и направился прямо къ Колѣ.

— Ну, здравствуй, Коля. Наконецъ-то, я добился разрѣшенія навѣстить тебя и поговорить о дальнѣйшемъ.

— Что говорить? — печально сказалъ Коля. — Самъ видишь.

Но Мантыкъ, или не видѣлъ, или старался не замѣчать ужаснаго состоянія, въ какомъ находился Коля. Онъ, не обращая вниманія на печаль Коли, продолжалъ быть веселымъ и радостнымъ. Точно хотѣлъ вселить свою бодрость духа, свое отличное настроеніе Колѣ и ободрить его.

— Ты посмотри, — безпечно сказалъ онъ и тряхнулъ лѣвымъ ухомъ. Въ немъ висѣли двѣ тонкія золотыя цѣпочки.

— За двухъ уже вышло… За третьяго — твоего — еще жду рѣшенія. Ну да выйдетъ и это! Меня приглашаютъ въ негусову гвардію. Тамъ нашъ Русскій офицеръ ею командуетъ…. такъ просилъ… прямо на офицерское мѣсто…. Да мнѣ, самъ знаешь, нельзя… Надо двѣнадцать львовъ убить… Я вѣдь обѣщалъ…. Мантыкъ свое слово держитъ…. И твой кладъ добуду… Не бойся…

— Въ чемъ меня обвиняютъ? — тихо и настойчиво спросилъ Коля

Мантыкъ точно ждалъ этого вопроса и будто испугался его. Онъ сразу сталъ серьезенъ и сказалъ медленно и раздѣльно произнося слова:

— Въ убійствѣ американца.

— Въ убійствѣ мистера Стайнлея!.. — воскликнулъ Коля, выпрямляясь. — Я убилъ мистера Стайнлея! Господи, что за вздоръ!.. А ты, Мантыкъ? Что же и ты этому повѣрилъ?.. Какъ же ты не сказалъ?.. Не вступился.

— Мантыкъ свое слово скажетъ на судѣ. Самому негусу. Мантыкъ уже многаго добился. Тебя судить будетъ негусъ. Негусъ справедливъ. Онъ не обвинить невиннаго.

— Кто же меня обвиняетъ?

— Твой другой англичанинъ.

— Мистеръ Брамбль!.. Да, я такъ и думалъ! Такъ и должно было быть! Не иначе… Охъ, сильны англичане, а за насъ, Русскихъ безъ Родины, кто заступится? Англія — сила.

— Не въ силѣ Богъ, а въ правдѣ!

Мантыкъ сказалъ эти слова тихимъ голосомъ, но такая страшная сила вѣры была въ нихъ, что Коля встрепенулся, поднялъ голову и внимательно посмотрѣлъ на Мантыка.

— А мистеръ Стайнлей? — спросилъ Коля.

— Подумалъ я и о мистерѣ Стайнлеѣ, если онъ живъ. Добился я свиданья съ тобой. Правда, тянули долго, и вотъ принесъ тебѣ хорошее платье. Наши Русскіе насбирали его для тебя. Славные, братъ, все люди… Такъ ты не безпокойся. Судъ будетъ правильный. Въ обиду тебя не дадимъ. Ты правъ — капиталъ это сила, да правда-то посильнѣе капитала. Не всѣхъ ты деньгами закупишь. А потому, Коля, бодрись.

— Когда же судъ?

— Завтра.

— Завтра судъ. Вотъ до чего я дожилъ… Судъ… Завтра… Ну что же, Мантыкъ, не смотри на меня, что я сегодня такой…. не твердый… Завтра я буду молодцомъ…. буду вѣрить, какъ ты: — не въ силѣ Богъ, а въ правдѣ!

XXIII

НЕ ВЪ СИЛЪ БОГЪ, А ВЪ ПРАВДѢ

Яркій солнечный день, — завтра, — наступилъ такой же солнечный, яркій и блистающій. Онъ не принесъ перемѣны въ положеніи Коли.

Коля пріодѣлся въ чистое бѣлье и хорошее европейское платье — бѣлую пиджаму, бѣлые штаны и хорошіе башмаки и ждалъ. Но пришло время обѣда — за нимъ не приходили. И только послѣ полудня пришла стража, человѣкъ двадцать абиссинскихъ ашкеровъ, предъявили бумагу смотрителю тюрьмы и Колю, въ оковахъ, повели черезъ городъ.

День сіялъ яркій. Солнце ослѣпительнымъ блескомъ покрыло длинныя двухъэтажныя постройки, стоявшія по сторонамъ дворца негуса. Оно горѣло на бѣлыми камнями мощеномъ дворѣ и тѣни раскидистыхъ тамарисковъ и большихъ банановъ казались густыми и синими.

Дворъ былъ полонъ абиссинцами въ бѣлыхъ чистыхъ шамахъ. Люди поднимались и спускались по крутизнѣ, ведшей къ главной круглой постройкѣ и оканчивавшейся несколькими каменными ступенями. Тамъ темнѣло широкое отверстіе настежъ раскрытыхъ дверей. Едва вошелъ въ нихъ Коля, прохладная свѣжесть закрытаго отъ солнца громаднаго круглаго зала заставила его вздрогнуть. Тонкіе деревянные столбы поддерживали высокую деревянную крышу, конусомъ уходившую вверхъ. Внутри было темно. Коля со свѣта сначала мало что видѣлъ. Онъ замѣтилъ подъ ногами тонкія, соломенныя скользкія цыновки. Залъ гудѣлъ людскимъ гомономъ. Люди бѣлой толпой наполняли его. Одни сидѣли, другіе стояли. Говорили тихо, сдержанно, какъ говорятъ въ храмѣ. Колю провели черезъ залъ и подвели къ возвышенію, на которое вели ступени. Тамъ была опущена темно-лиловая завѣса.