— С посадниковым сыном Гюрятой в Югру ходили, к самояди. Там этого зверя, как у нас мышей в подызбице.
— Чего ж вдругорядь туда не идешь, да и нас на Волгу сманиваешь?
— Шуба у меня есть, теперь хочу сапоги расшитые, да штаны атласные, да халат парчовый добыть! — лихо оглядев слушателей, прокричал Удача. — А повезет — и персиянку. Они, робята, знаете какие — волос, как крыло вороново, не то что наши девки соломенные. А глаза — с блюдце, да черные как уголь. Губы вишневые, а рот маленький, вот такусенький…
Он показал толпе небольшую монетку. Мужики и парни восхищенно загудели. Один верзила пробрался к Удаче и швырнул шапку на снег.
— Иду с вами, коли такая дичь пошла!
За ним вызвались еще несколько охотников. И тут как прорвало — народ повалил к обладателю куньей шубы.
Увидев знакомого купца, Ильин протолкался к нему и спросил:
— Что за молодец? Я уже не первого такого зазывалу вижу.
— Ушкуйник. Каждую весну набирает кто-нибудь из состоятельных людей сотню-другую отчаянных удальцов, снаряжает их, сажает на ушкуи — речные лодки вроде ладей — и отправляет на промысел. Нужны ему эти сорвиголовы для того вроде бы, чтоб товары охранять, — сам знаешь, сколько лихих людей на реках шалят, — но при случае и чужой караван разобьют. А то и город пограбят. Много от этих торговцев кровушки пролилось.
— Так это настоящие варяги. Те же приемы, то же устройство ватаг.
— А они и сами это знают. Недаром вместе с гостями из-за моря часто разбойничают. Этот вот Удача, он один не пойдет, обязательно и варяг с собой сманит, они тоже до персиянок охочи. А коли подберутся несколько сотен ушкуйников да викингов — земля в страхе вострепещет. Они ведь и до самого Халифата хаживали, славный град Багдад чуть было не разорили.
— И долго их походы длятся?
— А вот вскроются реки, уйдут они по вешней воде к волокам, а потом и покатятся вниз по течению. Если будет им везение, к холодам могут возвернуться. Не то зазимуют где-нибудь, а в Новгород к следующему лету доберутся…
Люди Ярослава старались отговорить молодежь от ухода с ушкуйниками. Выступая перед толпами искателей удачи, они обещали вознаградить остающихся щедрыми дарами из княжеской казны. Всем было ясно, что Ярославу нужны силы для отпора войску отца — никто не сомневался, что Владимир появится под стенами Новгорода, едва оправится от болезни.
Толки о скором приходе великого князя становились все упорнее, поэтому люди, знавшие любекского купца, советовали ему подождать немного, и ежели запахнет войной, поворачивать назад.
Едва сошел лед на Волхове, князь Ярослав отбыл на ладье в Швецию, к своему тестю Олафу Скотконунгу, чтобы пригласить к себе на службу варягов. Видно, не верил он в решимость новгородцев защищать его в споре с отцом. Люди поговаривали, что недаром женился он на дочери заморского конунга незадолго перед тем, как отказался платить дань отцу — уже тогда вынашивал свой замысел, искал, на кого опереться в будущем споре с Киевом.
Вскорости после этого Ивашка стал намекать, что намерен целиком отдаться богоугодной деятельности. Епископ и Лука Жидята укрепляли его в благих мыслях. Но друзья Ивана узнали об этих душеспасительных беседах с церковниками лишь в тот день, когда он объявил, что отныне его надлежит именовать недостойным Антонием, а Ивана сына Онисимова почитать умершим для мира.
— Ты монах? — с изумлением спросила Анна. — В двадцать шесть лет похоронить себя заживо?..
Старообрядец с сожалением посмотрел на княжну и пообещал молиться за нее, хотя перспектива ее спасения казалась ему весьма сомнительной — уж очень много богохульных речей слышал он от нее. Затем Иван сообщил, что уходит из мира не только в иносказательном смысле.
— Постом и молитвою хочу спасаться в пустыни.
— Так ведь на Руси еще и монастырей нет, — сказал Ильин. — Да и народ о монахах ничего не знает. Это в ваше время стоило в лесу какому-нибудь старцу обосноваться, как к нему ближние поселяне с подношениями начинали стекаться…
— Буду акридами и кореньями питаться, — непреклонно заявил Иван.
— Акриды — это, кажется, саранча, — заметила Анна. — Я помню, нам на уроках закона божьего рассказывали… Но ведь у нас этих насекомых нет.
— Взгляните на птиц небесных, — воздев руки к потолку, патетически проговорил новоявленный пустынник. — Они не сеют и не жнут…
— Знаем, знаем эту цитату, — перебил Ильин. — Посмотрю я на тебя через несколько месяцев такой птичьей жизни.
Иван неожиданно поклонился ему в пояс и попросил:
— Прости меня, Христа ради. А я о тебе молиться буду.
Виктор понял, что дальнейшее обсуждение бесполезно.
В тот же день Иван собрал свои пожитки в котомку, вооружился массивным посохом и, благословив друзей, отправился к южным городским воротам…
Уход Ивана болезненно отозвался в душах его друзей. Им казалось, что, несмотря на все различия во взглядах, они все же ближе старообрядцу, чем люди одиннадцатого века. Его выбор доказывал обратное.
Всех троих охватило желание поскорее уехать из Новгорода. Ильин давно заметил — стоит кому-то отправиться в путешествие или даже в короткую деловую поездку, как у остающихся возникает ощущение пустоты, их начинает томить жажда странствий.
Если бы не стойкие слухи о скором приходе киевской дружины, Виктор и его товарищи снялись бы с места, едва по Волхову вверх прошла первая ладья. Но самое благоразумное в этой ситуации было повременить. Да и поиски мигрантов, скрывающихся под личиной нечистой силы, стоило начинать, когда придет настоящее тепло; колесить по незнакомым местам в дождь и ветер никому не хотелось.
IV
После вепсской бани, когда Виктор осознал, что его отношение к Анне не укладывается в определение «влечение», «симпатия», он стал приглядывать за собой, даже придумал термин — «давать окорот», — коим определил своему внутреннему цензору задачу: следить за тем, чтобы «нечаянные» встречи с княжной случались пореже. Проанализировав свое поведение за все дни вынужденного сидения в дебрях, он со стыдом осознал, что постоянно оказывался рядом с ней, начинал беспокойно отыскивать ее взглядом, если она исчезала из поля зрения. Как ребенок, инстинктивно следующий за матерью, куда бы она ни шла, так и он неизменно торчал возле Анны.
«Фу черт, у Василия, должно быть, сердце кровью обливалось, когда я…» — ему даже в мыслях не хотелось называть своим именем эту мальчишескую влюбленность. «Все, наступаю на горло собственной песне! Надо друг за друга держаться… Это в своем веке я мог сказать: нам с Анной направо, тебе налево, адью…»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
