Новый день приносит новое разочарование. Теперь я не могу спать. Если раньше хватало только подумать об отключке, как я мгновенно парил в мире снов, то сейчас, даже прилагая большие усилия, ничего не выходит. Поэтому просто лежу и смотрю затуманенными глазами в небо. Оно здесь всегда голубое и чистое. У нас в дистрикте небо серое. Да и сам воздух серый. Все вокруг серое из-за угольной пыли.
Интересно, люди, правда, попадают на небо после смерти? Может, я смогу и дальше продолжать помогать Китнисс, только теперь уже от меня будет хоть немного пользы? Вот попаду на небо и обрушу на голову Катона молнию. Было бы неплохо.
В одно мгновение слышу пение птиц и шелест листьев, а через секунду рядом со мной раздается какое-то шипение. Закрываю глаза и стараюсь не дышать. Если это какой-то зверь, то он обязательно учует мой запах, тогда моя тихая смерть между камней уже окажется пределом мечтаний. А если это человек, то есть шанс спастись.
Продолжаю лежать в полном оцепенении, пока шипение не превращается в нечто знакомое для меня. «Пит! Пит!». Вот что я слышу. Прислушиваюсь еще больше и распознаю голос. Где-то рядом, совсем близко. Такой ласковый и мелодичный, будто птичка поет свою песню, только немного осипший. Я слышал этот голос не так часто раньше, но после того, как Эффи Бряк вытащила мое имя на Жатве, у меня появилась привилегия слышать его каждый день. Мой самый любимый звук на свете.
Китнисс. Она все же пришла за мной. Решила объединиться в команду. Только зря она это сделала. Теперь у меня есть выбор: продолжить лежать здесь, чтобы Китнисс не смогла меня найти и попыталась спастись сама или подать ей знак и попытаться выжить. Как это эгоистично, повесить на нее такую ответственность, такую обузу. Ей не выходить меня, это не под силу никому, последние дни у меня озноб и, как я сам считаю, бред, а это значит лишь одно — инфекция. Прибавим к инфекции потерю крови, истощение, невозможность использовать одну ногу и получим самого худшего напарника из возможных.
Но это же Китнисс… Она хочет найти меня. У меня есть шанс сказать ей о чувствах, побыть еще немного вместе. Помереть в камнях всегда успею.
Не так часто в жизни я ставлю свои интересы на первый план. Когда же еще порадовать себя, как не перед смертью? Возможно, уже завтра я об этом пожалею, но сегодня собираюсь с силами и как можно громче произношу:
— Пришла добить меня, солнышко?
Китнисс начинает выискивать меня вдоль берега.
— Пит? Ты здесь?
— Эй, не наступи на меня, — еле шепчу, но она безошибочно оборачивается на мой голос.
И наконец-то я вижу ее. Слегка потрепанная, сильно похудевшая, удивленная, но такая чудесная. Так счастлив ее увидеть, что даже улыбаюсь.
— Закрой глаза, — все так же удивленно говорит она. Послушно выполняю просьбу, и она ахает, когда мое лицо опять становиться неподвижным.
— Смотрю, ты не зря убил кучу времени на разукрашивание пирогов, — опять открываю глаза и вижу ее улыбку. Можно по пальцам пересчитать разы, когда она улыбалась мне так искренне. Поэтому пытаюсь запомнить ее в мельчайших деталях.
— Да уж, пригодилось перед смертью, — говорю я.
— Ты не умрешь, — быстро отвечает Китнисс и слегка хмурится. От этого между бровей у нее возникает морщинка.
— Кто тебе сказал? — не могу убрать со своего лица улыбку. Наверное, выгляжу сейчас как идиот. Говорю о том, что умру, но счастливо улыбаюсь.
— Я тебе говорю. Теперь мы одна команда. Слышал новость?
— Слышал, — отвечаю я, — спасибо, что нашла мои останки.
Она садится рядом со мной, достает из рюкзака бутыль с водой и прислоняет к моим губам. Пью пару глотков, и, кажется, мозг начинает работать лучше.
— Катон ударил тебя кинжалом? — спрашивает она, продолжая разглядывать мою одежду, поросшую мхом.
— Да. В правую ногу. Выше колена.
— Мы сейчас спустимся к ручью, чтобы смыть с тебя всю это грязь и осмотреть раны, — она запихивает бутылку обратно в рюкзак. Мне так хочется увидеть ее улыбку еще раз, поэтому говорю:
— Наклонись поближе. Хочу тебе кое-что сказать, — она послушно подставляет свое ухо к моим губам, и я еле слышно шепчу:
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
— Помни: мы безумно влюблены друг в друга. Если вдруг захочешь поцеловать меня, не стесняйся.
— Спасибо, буду иметь в виду, — она отдергивает голову, смотрит на меня как на последнего дурака и смеется. Слышу этот смех и сердце наполняется теплом. Не зря я выдал себя, пусть это будут последние дни или часы моей жизни, но они будут прекрасны.
Хотя через минуту уже начинаю сомневаться, что что-то может быть прекрасным, потому что начинается настоящая пытка. Китнисс пытается поднять меня на ноги или хотя бы сдвинуть с места, но на любое мое движение тело отвечает жуткой болью. Пытаюсь не сопротивляться, но это все равно ей мало чем помогает. Потом она решает катить меня до ручья, но быстро отметает эту идею и решает, что лучше оставаться у берега.
Девушка обливает меня холодной водой, достает жала из укусов, прикладывает какую-то траву, дает мне таблетки, наверное, жаропонижающие и предлагает еду. Отказываюсь, потому что от одной мысли меня уже начинает тошнить. От остальных процедур становится значительно лучше.
— Пит, ты должен что-нибудь поесть, — настаивает Китнисс, но я продолжаю отказываться.
Но у нее все равно получается скормить мне пару кусочков сушеного яблока. Чувствую себя ужасно уставшим и уверен, что сейчас у меня получится уснуть. А Китнисс говорит, что вначале ей нужно посмотреть на мою рану, а потом я смогу поспать.
Она стягивает с меня сапоги, носки и штаны и при виде раны ее глаза невольно расширяются. Тоже смотрю на свою ногу.
Рану можно описать тремя словами: огромная, ужасная, смертельная. Хотя, наверное, можно просто сказать, что с такими ранами не живут. Вот и все.
— Ужасно, да? — риторический вопрос.
— Так себе, — она пытается казаться равнодушной, чтобы не пугать меня. — Видел бы ты, в каком состоянии маме приносят людей с шахт.
После нескольких минут раздумий, она решает, что рану нужно промыть. Ничего не имею против. Хуже все равно не будет, так что пусть делает, что угодно.
Моя спасительница выглядит растерянной и сейчас, похоже, жалеет, что пошла меня искать. А я жалею, что не промолчал тогда и подвергаю ее жизнь риску. Что, если кто-то из оставшихся выследит нас из-за моих охов и стонов?
Китнисс садится на камень рядом со мной.
— Подождем, пока рана немного подсохнет и тогда…
— И тогда ты меня залатаешь?
— Вот именно, — она достает из рюкзака пакетик с сушеными грушами и запихивает горстку мне в рот.
Потом она идет к ручью, чтобы постирать мои вещи, а я пытаюсь придумать способ, как ей помочь. Очень сложно помогать человеку, когда ты не можешь самостоятельно ходить, есть, пить. Да и вообще ничего не можешь. Сейчас я могу только не мешать ей, и, возможно, когда она поймет, что спасти меня невозможно, смогу уговорить ее продолжать пытаться победить без меня. Больше у меня в голове ни одной мысли нет. Хеймитч на этот счет мне ничего не посоветовал.
— Придется поэкспериментировать, — говорит она и достает из сумки какие-то листья.
— А как насчет поцелуя? — говорю, улыбаясь, а она смеется в ответ. — Что такого? — Китнисс осматривает меня с ног до головы и останавливается на огромной воспаленной ране.
— Я… я ничего не могу. Не то, что моя мама. Делаю, сама не знаю что, и не выношу вида гноя, — при этом она начинает морщиться и стонать. Вспоминаю те травки, которые по совету миссис Эвердин дает при болезни отец. Наверное, она и вправду хороший лекарь.
— А как же ты охотишься? — спрашиваю я.
— Убивать зверей гораздо легче, чем это. Хотя тебя я, кажется, тоже убиваю, — она невинно разводит руками.
— А побыстрей убивать нельзя?
— Нет. Заткнись и жуй груши.
Улыбаюсь в ответ, пока моя напарница уже начинает воевать с раной. Через полчаса уже сбиваюсь со счета, сколько раз она прикладывала к ноге листья и смывала их. Когда результат устраивает девушку, она мажет ногу мазью и накладывает повязку. Не могу сказать, что становится легче, потому что рана по-прежнему больно пульсирует, но, в общем, чувствую себя прекрасно. Китнисс заботится обо мне, я поел и выпил воды. Даже сидя возле Рога, будучи абсолютно здоровым, мне не было так хорошо и спокойно.
