Сотен пять или шесть их всего-то и было, что совсем мало, учитывая обширность занятых Русью и татарами ганзейских и прочих земель южного берега Балтийского моря. Латыняне тоже притесняемы, особенно в деньгах. Мало того, что все без исключения строения католической церкви обложены налогом, так ещё и сбор десятины с последующей её отправкой в Рим приравнивается к государственной измене, и карается повешением всего уличённого в преступлении причта, включая мелких служек и даже звонарей.
Папские прихвостни в малом числе, но орут так, будто им хвосты с кисточкой в двери прищемили, или свиной пятачок на морде раскалённой сковородкой припекли. Да только их почти никто и не слушает. Что, спрашивается, орать, если пострадали они как бы не меньше всех? Уж всяко не сравнить с уроном всё той же Ганзе или Новгороду. Последние вообще всего лишились — посадников, веча, вечевого колокола, доходов, земель двинских, кемских, водьских и прочих, что на полуночь и на восход от Господина Великого Новагорода. Был когда-то Господин… был когда-то Великий… да всё в прошлом. Заставляют промыслами богатеть, а не торговлей, что есть дело для Золотых Поясов немыслимое и уму непостижимое.
Остров Хортица почти весь заполнен временными жилищами, начиная от собранных на скорую руку шалашей, и заканчивая тонкими срубами из местного сырого дерева. От ветра и возможных осенних холодов вполне защитит, да и от запоздавших комаров тоже надёжное укрытие. Впрочем, почему же запоздавших? Нынешние времена несравнимо теплее прапрапрадедовских, лёд на Днепре у Киева не раньше Рождества Христова встанет, а то и на Крещение, и даже на землях бывшего Ливонского ордена успешно выращивают виноград и делают вино. Кислое, зато дешёвое и своё.
Больше всего сейчас на Хортице полотняных палаток, шатров и юрт. Вот татары устроились с привычными удобствами, будто кочёвку на новое место перенесли за пару дневных переходов. Ага, скоро и отсюда перенесут, вот только все окрестные кусты окончательно загадят сами, а кони покроют землю слоем жижи до трети высоты сапога. Одна надежда на небольшие возвышенности, где те юрты стоят, да скорые дожди. Лишь бы не затяжные, а то ещё хуже станет.
Над лагерем гул голосов, сливающийся в сплошной шум, отражающийся от высокого синего неба, и возвращающийся обратно искажённый до неузнаваемости. Но внимательный слух вычленит отдельные фразы и разговоры, ведущиеся на повышенных тонах, то и дело срывающихся на крик:
— … и посылает меня в военную службу, да не воеводой передового полка, как мои пращуры ходили, а у полусотника в подручных. А тот из выслужившихся в дворяне дружинников! Чести урон под таким началом быть!
— А ты?
— А я отказался. Так он и сына моего старшего в пехотный полк простым воем хотел засунуть. Командовать, говорит, будто бы образование не позволяет, а саблей махать много ума не надо.
— А ты?
— Плюнул, да ушёл. И что ему не так с образованием? Образа у меня древние намоленные, цареградского да афонского письма, коим по три сотни лет, а которым и все четыре сотни, как у древнего рода и полагается. Всё в порядке у нас с образованием.
— … Крыжплахоцкие от самого короля Попеля, что до Пястов правил, происхождение имеют, и об этом все знают. Какие ещё жалованные грамоты могут быть? А мне говорят, что без тех грамот переписывают всех Крыжплахоцких в холопское звание, а маетки в казну отписывают. Да ещё за них плату требуют, как за незаконное владение и неправедное обогащение на чужой земле. Как же она чужая, если со времён самого короля Попеля?
— … как увидел, только и успел в воду прыгнуть, а остальных в кровавые клочья дробом железным разметало. Кто же знал, что обычный татарский купец будет от честных готландцев из пушек отстреливаться?
— Выжил-то как в холодной воде?
— Они же и выловили почти сразу. Мы по ним даже стрелы пустить не успели, так что не повесили, а двумя десятками плетей обошлись. Потом свеям на железные рудники продали.
— И как же тут оказался?
— У рода любекских Циммерманов остались связи и доброжелатели, вот и выкупили. Наш род до сих пор кое-чего может. И немало может, честно тебе скажу.
— … туда, говорят, нельзя, и сюда, говорят, нельзя. А куда за добычей ходить, если настоящий степной воин с копья да сабли живёт? Раньше даже нищие овцепасы в рваных халатах за оружие брались, чтобы серебро и славу в набеге взять, а сегодня всё иначе. Где видано, чтобы дети степи в земле ковырялись, да харамных свиней на продажу выращивали? До того докатились, что баранину стали с хлебом есть и зелёным луков вприкуску. На траву и подножий корм перешли, от этого и храбрость теряют, и в битвы не стремятся. А что ещё хуже — персидских купцов повышенной пошлиной облагают.
— Так не на всё, а лишь на то, что в Европу на перепродажу уходит. И на товары богатые, что мало кто себе позволить может. Вот на индийский булат пошлины вовсе нет, как и на перец с корой хинного дерева.
— И всё равно, пошлины с персов — харам. Пусть бы себе торговали чем хотят, и нас не забывали за то отблагодарить денежкой малой.
— Нас-то за что?
— За спокойствие торговых путей да охрану.
— Так они сейчас как раз и спокойны.
— Это сейчас, а старые времена помнишь? Ты нападал, я защищал, и у обоих серебро в кошелях звенело. Выгода сплошная.
— … и это цеховой мастер в пятом поколении, человек уважаемый, а ему плетью грозят, да холодным порубом. И всего лишь за то, что отказался учеников в обучение брать. А скажи, зачем в одном городе пятнадцать часовых мастеров? Если каждый часы делать станет, то и цены на них упадут донельзя.
— Мастера по миру пойдут подаяние просить.
— Вот и я про это самое. А за попрошайничество — те же плети, заточение на хлебе и воде, да насильное устройство свинопасом или золотарём каким, без права менять работу до самой своей кончины. Оно нам нужно?
— Нет, не нужно! А ведь у меня примерно та же самая история, только учеников я взял, но учить ничему не стал. Так и бегали на побегушках, да тюки с шерстью из порта в мастерскую носили.
— На лошади же больше увезёшь, а и быстрее бы получилось.
— Куда мне было торопиться? Экономия же хорошая получалась, так как кормил учеников за казённый счёт, а работали на мой кошель.
— Хорошее дело.
— Да, не спорю, дело хорошее, пока не вышел срок обучения, и с учеников знаний да умений не потребовали.
— И что?
— Уже ничего. Уже ни мастерской, ни лавки, ни дома — всё в казну отписали. И спина с задницей почти зажили, только к непогоде порой ноют,
