заскользили по полу, взметнулись вверх. Упала с громким звоном катана. Покачнулся Дзашин, опустился на колени, не в силах выдерживать мощь страшной тоски.
Богиня Идзанами оказалась перед богом войны, провела пальцами по худому лицу, по острым скулам. Повинуясь ее воле, вслед за ее руками потянулась из Дзашина лишняя сила. Богиня-мать исполняла свое обещание.
— Вот так… Вот и все, — сказала она, отступая на шаг, взмахнула ладонями, стряхнула с них излишки маны. Ей, богине-матери, это было несложно, все же она была богиней, а не хвостом каукегэна.
— Все получилось, — сказала кикимора, подходя к Дзашину. — Госпожа Идзанами вмешается и наведет порядок. Все с Камиямой хорошо будет. И с тобой.
Она попыталась улыбнуться, но не смогла. Все сильнее дергала ее боль в груди. Говорить не хотелось. Ничего не хотелось. Забыться бы и сгинуть, чтобы не разрывало так больно душу.
Дзашин всмотрелся в ее зеленые с искорками глаза. Искорок этих, золотых, таких необычных, стало меньше, и сами они будто бы притухали, выцветали. Почему-то это испугало Дзашина даже больше, чем факт того, что Мари-онна отведала пищи с Очага Желтых Вод.
У ног заскулил каукегэн.
— Зачем? — тихо спросил он, почему-то робея и даже не смея касаться ее руки, хотя очень хотелось.
Благодаря вмешательству Идзанами разум вернулся к нему, и, хоть сила и продолжила поступать, спущенная на него богами счастья, он игнорировал ее. Он был потрясен.
Дзашин — бог войны. Он был рожден из смерти, из страдания. У него были последователи, фанаты и фанатки, были обожатели, как правило, напрочь свихнувшиеся. Но никто, ни один из них, будучи в своем уме, не согласился бы ради него на вечные муки и забвение в подземном мире мертвой богини.
— За все надо платить, — просто ответила она. — Цена меня устроила. В прошлый раз я не смогла отдать все ради любви. А в этот решила, что оно того стоит.
И она сама ласково коснулась его лица. Провела ладонью по худой щеке, скользнула пальцами по прямой черной пряди, которая выбилась из хвоста на затылке. Искорки в ее глазах на миг стали ярче.
Кто кого поцеловал? Кто кого первый так жадно обнял?
Пальчики кикиморы растрепали волосы бога войны, его руки — сильные, привыкшие к оружию, бережно сжимали ее маленькие плечи. Сила бога войны, продолжающая к нему поступать от семи богов счастья, вспыхнула вокруг них ярким пламенем, а потом опала. Дзашину не пришлось медитировать и рисовать нарциссы, чтобы справиться с потоком силы. Поцелуй любимой женщины был лучше любых медитаций.
— Кхе-кхе.
Изума и Кагура смотрели на творящееся непотребство с осуждением. Тут, в мире, где вечно оплакивается умершая любовь, целоваться было моветоном.
Кикимора спрятала пылающий лоб у Дзашина на плече, и он обнял ее крепко-крепко, пряча от взглядов. Закрыл глаза, втянул в себя травяной запах ее светлых волос. Непривычный запах, но такой желанный, такой уже… родной.
— Прощайся с моей вечной гостьей, бог войны. Вы никогда не встретитесь снова, — глухим голосом сказала Идзанами, снова прячась за занавеской.
Дзашин ощутил, как его начинает тянуть в верхний мир: Идзанами мягко намекала, что прощание долгим не будет. Тут все было покорно ее воле, и только богиня подземного мира выбирала, кого она будет впускать в свое царство.
И впервые за многовековую жизнь у бога войны защипало в глазах.
Ну как? Вот как с ней, с этой невозможной кикиморой, прощаться?
Дзашин заглянул в ее глаза. В его черных, как самая темная ночь, глазах, отражались золото и зелень ее радужек. Где-то там возмущались прислужницы Идзанами, где-то там злилась богиня, ожидая чужой боли и не получая ее. Там пучились от натуги боги счастья, накачивая Дзашина силой, которая стала для него и окружающих неопасной. Там шумело Дзюбокко, роняя на землю кроваво-красные листья… Да, Дзюбокко будет не хватать. Но и тут, в большом Царстве Желтых Вод, найдется другое дерево, которое будет радовать взор.
И с этой мыслью Дзашин, протянув руку, стащил со стола с закусками рисовый колобок с водорослями и быстро-быстро, пока Идзанами не прочухала, сунул его себе в рот.
Повисла невообразимая тишина.
У Кагуры медленно открывался рот. Изума истаяла фиолетовым дымком.
За занавеской царило молчание. Богиня Идзанами пыталась прийти в себя, но не могла. Шок был слишком силен.
Кикимора ткнула Дзашина кулачком в плечо. Ее перепуганные зеленые глаза наполнились слезами.
Но никто из них не успел ничего сказать. Их прервало наглое чавканье и хруст.
Все обернулись на стол с праздничным угощением. Каукегэн, ничтоже сумняшеся, сметал угощения длинными розовым языком. От пищи Страны Желтых Вод его шерсть заблестела, залоснилась, сам он стал как-то крупнее и здоровее. Видимо, энергия местной еды пришлась ему по душе.
— Шаричек, ты чего это? — шепотом спросила кикимора.
Каукегэн поднял на нее сытые глазки.
— Очень вкусно, госпожа Мари-онна-сама, — спешно дожевав угря в соусе унаги, ответил Шаричек и облизнулся по кругу. В смысле, всю свою каукегэнью морду целиком языком облизал.
Дзашин перевел взгляд на Мари-онну. Его губы дернулись от едва сдерживаемой улыбки.
— Кормят тут вкусно, собачке нашей понравилось, может, и с остальным тоже повезет? — так же шепотом спросил Дзашин.
Кикимора вытерла слезы.
В ее глазах снова сияла зелень и яркое, будто расплавленное, золото. Прикосновение губ в этот раз было без привкуса горечи от потери. И от этого сладко-сладко кружилась голова.
Но Дзашин не был бы собой, если бы не понял, что что-то начало меняться.
Сгустились на полу черные тени, поднялись туда, где в своем святилище сидела богиня Идзанами. Жуткая чернота расползлась по всему залу. Она коснулась стола с угощениями, и блюда, к великому огорчению каукегэна, обратились в комки ядовитой слизи. Раздались вскрики, потом вой и плач, от которого заныли разом все зубы.
Темные тени опустились на пол, разъедая его, и перед Дзашином и кикиморой оказалась бездна, наполненная мольбами о помощи и криками отчаяния.
А из-за опадающих занавесок божественного святилища показались черные змеи. Кикимора, присмотревшись, поняла, что змеи взялись прямо из головы богини Идзанами. Да и сама она выглядела… Удивительно.
Огромная, с шипящими волосами, в глазах полыхает мертвых свет, в груди, которую открыло разошедшееся в разные стороны кимоно, прямо в огромной черной дыре сидел гром. Плоть богини распадалась, и сквозь нее видны были кости.
Дзашин одним молниеносным движением спрятал кикимору за свою спину, поднял с пола катану, но тут же брезгливо ее отбросил. Священное оружие после нашествия черных теней было насквозь проржавевшим. Толку от него не было никакого.
— Прочь! — прошипела
