движения становились резче и быстрее, Фредерика, подчиняясь заданному им ритму, стала приподнимать бедра ему навстречу, инстинктивно чувствуя, что пока еще не достигла каких-то неведомых ей вершин удовольствия, к которым так стремилась. Бентли все понял, открыл глаза и, не замедляя темпа, продолжил вторгаться в ее тело, искушая, подразнивая и обещая новые ощущения. Она ждала их, жаждала получить, мысленно молила его, своего мужа, дать их ей наконец.
Он еще ускорил темп, проникая все глубже, буквально вонзаясь в нее, и Фредерика наконец-то ощутила то, чего так ждала. Мир раскололся на мириады сверкающих звезд. По телу прошла судорога невыносимого наслаждения. Не в силах этого вынести, она закричала, забилась. Когда ее тело обмякло, он, схватив ее за плечи, сделал последний рывок, и она почувствовала, как в нее извергается его горячее семя. Он вскрикнул и упал на нее, хватая ртом воздух.
– Фредди! О боже!
Потом, вдруг встревожившись, он перекатился на бок, увлекая ее за собой.
– Ребенок… Нам не следовало…
Фредерика, едва ворочая языком, все-таки смогла пробормотать:
– Нет, не думаю, что это повредит…
– Ты уверена? – усомнился Бентли.
Фредерика, собрав последние силы, улыбнулась:
– Абсолютно.
Бентли поцеловал ее, заключил в объятия, словно в кокон, и мгновенно провалился в сон.
Трудно сказать, сколько они проспали, но разбудил Фредерику осторожный стук в дверь, а потом голос с характерным акцентом кокни произнес:
– Мистер Би, пора вставать. Я тут принесла вам воду, а миссис Нафлз вынимает из духовки яблочный пирог.
Проснувшись, Бентли с удивлением осознал, что проспал всю ночь, чего с ним не случалось в Чалкоте, пожалуй, последние лет пятнадцать. Приподнявшись на локте, он заметил, что между шторами пробивается солнечный свет, – похоже, уже довольно поздно, ближе к полудню.
Он обернулся и посмотрел на Фредди. Его супруга сейчас напоминала сытую довольную кошку. У него чуть сердце не остановилось от внезапно охватившей его нежности – такого непривычного чувства. Он не сказал бы, что ощущение это было неприятным, но оно привело его в еще большее замешательство, чем те, которые он испытывал, занимаясь с ней любовью. «Силы небесные! Ситуация, похоже, выходит из-под контроля».
Бентли провел рукой по лицу, пытаясь скрыть замешательство:
– Доброе утро, дорогая.
– Доброе утро, – Фредерика протянула руку и нежно убрала с его лица непослушные пряди. – Хорошо спалось?
– Спал как убитый, – рассмеялся Бентли, перекатываясь к ней. – Боюсь, что я могу к этому привыкнуть.
– Привыкнуть к чему?
– Просыпаться с тобой в одной постели, – пояснил он, зарывшись лицом ей в волосы.
Фредди улыбнулась, сладко потянувшись гибким телом:
– Думаешь, что сможешь?
– Гм… Дай подумать, – Бентли взял ее за плечо и, немного отстранив, окинул медленным взглядом. – Да. Пожалуй, ты – самое лучшее из того, что можно увидеть, проснувшись утром. Чертовски удобный вариант для женатого мужчины. Видишь ли, женщины наутро не всегда выглядят так, как вечером.
Фредди лукаво усмехнулась:
– Значит, случались неприятные сюрпризы?
Бентли поморщился и признался:
– Бывало, но, слава богу, я не был женат.
Она рассмеялась, а он, перекатившись на спину, подтащил ее к себе. Покрывало соскользнуло, открыв взгляду ее грудь, изящно обрисованную тонкой тканью ночной сорочки, и его вновь захлестнула волна нежности. Он сунул руку под покрывало и, погладив ее по животу, задумчиво поинтересовался:
– Фредди, любимая, ты, наверное, слишком мало ешь? Разве ты не должна начать толстеть?
Фредди надула губки и проворчала:
– Эви говорит, что к Мартынову дню[12] я буду размером с дом. Ты на меня и смотреть-то не захочешь.
Он поцеловал ее и заявил с горячностью, поразившей его самого:
– Даже не надейся! Ты станешь еще прекраснее и уж точно привлекательнее. С моим ребенком в животе может быть только так! Ты будешь таким хорошеньким колобком, что меня придется отгонять от тебя метлой.
Фредерика рассмеялась, и Бентли, откинув покрывало, принялся целовать то место, где лежала рука. Сквозь тонкую ткань ночной сорочки он чувствовал жар ее кожи и едва уловимый аромат цветочного мыла.
– Ты меня слышишь, душистый горошек? – спросил он, обращаясь к ее животу. – Твоя мама так неотразима, а папа такой ненасытный, что тебе еще долго придется терпеть тряску и толчки и слушать наши крики и стоны. Ты уж прости, малыш.
Фредерика вцепилась ему в волосы и оттащила его голову от живота:
– Как ты его назвал? Душистым горошком?
– Почему «его»? У нас будет девочка, – тоном, не терпящим возражений, заявил Бентли. Уж я-то знаю.
Фредерика покачала головой и возразила:
– Нет, это мальчик, так Уинни сказала.
– Ах, Уинни? Она что, ясновидящая? А отцовский инстинкт уже ничего не значит?
– Но у тебя же нет специального камня, а у нее есть, и он не ошибается.
Бентли вскинул бровь:
– У меня аж два камня, уж они точно не ошибутся. Хочешь, покажу?
Фредди с трудом удалось сохранить серьезное выражение лица.
– У нее действительно есть магический камень на веревочке, черный оникс. Уинни купила его у колдуньи во Флоренции. В новолуние его нужно подержать над животом беременной женщины, и если это девочка, то камень начинает вращаться по часовой стрелке, а если мальчик – против. У Эви предсказания всегда сбывались.
– Значит, на этот раз камень ошибся, – пробормотал Бентли, прижавшись лицом к шее жены и легонько прикусив нежную кожу.
Фредди охнула от неожиданности:
– Значит, тебе очень хочется дочь? А мне казалось, что каждый мужчина мечтает о сыне.
Бентли пожал плечами:
– Возможно, и так, если нужно передать титул. Но у меня титула нет, а маленькие девчушки мне нравятся больше, потому что хорошенькие и пахнут лучше мальчишек. Я помню, какой милашкой была Ариана, да и Мэдлин с Эмми тоже. А уж об Анаис, моей племяшке, и говорить не стоит.
Фредди откинулась на подушку:
– Мне кажется, что ты просто очень любишь женщин, но и они тебя вниманием не обделяют. А я вот уверена, что мальчикам легче живется на свете: у них всегда есть выбор, как жить и что делать.
Бентли поднял голову, серьезно посмотрев на нее, и заявил:
– У нашей дочери будет все: и выбор, и возможности. Я об этом позабочусь, так что не тревожься.
Фредди пожала плечами, рассеянно теребя краешек покрывала:
– Я, наверное, сейчас скажу глупость. Видишь ли, я говорю скорее о себе, чем о нашем ребенке. Понимаешь, кто бы ни родился и что бы ни получилось из нашего брака, я твердо знаю, что этому ребенку будет легче в жизни, чем мне. Я еще не поблагодарила тебя за это, а следовало бы.
У Бентли защемило сердце: эмоции жены были ему непонятны.
