картина вроде бы вновь собралась воедино. Но вот только детали по-прежнему отказывались вписываться в неё, оставаясь чужеродными, инфернальными обломками атмосферы некогда чистой, почти пустой комнаты с белыми стенами.
Теперь на них повсюду виднелись кровавые тошнотворные ошмётки самых разных размеров: от крупных пятен до микроскопических брызг. Некоторые следы выглядели смазанными, словно в них кто-то впечатывался головой.
А внизу, в углу под ними, с раскинутыми в стороны руками лежала Неля. Точнее, то, что от неё осталось. Открытые глаза, когда-то два синих озера, превратились в жуткие багровые пятна, похожие на чёрные чернильные дыры. Вместо лба — кровавая каша. А светлые волосы, кепка на которых отсутствовала, сейчас заливала ярко-алая жидкость.
Глава 16
Рабочий день сегодня закончился раньше обычного — люди просто не могли сосредоточиться ни на чем, кроме произошедшего в подвальном этаже главного корпуса. У кого-то это произошло чисто фактически, но те, кто мог позволить себе уйти, оставив дела на другой день, явно так и поступили. Немало было и тех, кто использовал освободившееся время для того, чтобы, собравшись со своими коллегами по двое, трое и больше людей, обсуждать произошедшее, выдвигая различимые теории (учитывая, что большинство сотрудников являлись учёными — в фантазии, а также количестве гипотез недостатков не возникало). Такие «закрытые кружки» по интересам встречались повсюду. Шёпот, пугливый и тихий, похожий на кошку, крадущуюся тайком к столу, чтобы стащить кусок колбасы, стелился повсюду; проникал во все закоулки, в каждый угол, кабинет и помещение, заставляя всякого живого человека содрогнуться от произошедшего бессмысленного, а что главное, непонятного насилия.
Несмотря на то, что весть о случившемся моментально разнеслась по всему НИИ, в постоянных пересказах она искажалась всё новыми версиями, в результате чего становилась всё меньше похожей на правду.
— Да Нелька бухала, я всегда говорил! Знаю её я этот больничный! Вот и допилась до чёртиков — кукуха поехала! — такой разговор я услышала лично, проходя в коридоре мимо двух мужиков — одного крупного, а другого поменьше (не исключено, что они тоже были работниками на складе).
— Не, на наркоте сидела. У неё зрачки постоянно были — во!
— А может тоже умственно-отсталой была? Туда ведь Петьку с Олегом устроили, на склад. А они оба с психинтерната, который наш директор курирует! Он и посодействовал им.
— Да не, Неля точно была нормальной…
В связи с тем, что всё произошло в послеобеденное время, когда в столовой почти не было народа, единственным очевидцами события оставались лишь Цих и мы четверо. Ещё Логачёв — но он, учитывая тяжёлое состояние, ничего никому рассказать не мог.
— К сожалению, Дмитрий Андреевич впал в гипоксическую кому, — сообщил нам заведующий отделением анестезиологии и реанимации нашей клиники — грузный пожилой седовласый профессор Александр Олегович Северин. — Так случилось вследствие большой кровопотери. Сейчас мы делаем всё возможное. Прогноз пока сказать трудно, но будем надеяться на лучшее.
После беседы со следователем в одном из крохотных пустых неиспользуемых кабинетиков (в который предварительно принесли табуретки) того злосчастного коридора и посещения реанимации, ни я, ни Антон, не захотели больше ни с кем сталкиваться и отвечать на чьи-либо вопросы. Тим и Марго поняли нас без слов — в этом я была уверена. Друзья молча отвели нас по улице на парковку, где усадили на заднее сиденье красной «Тойоты Камри», принадлежавшей Маргарите. Как и в нашей паре, у Вердиных было два автомобиля, один из которых поочерёдно пытался играть роль «семейного». Именно пытался, потому что Тим никогда не мог спокойно ехать, когда за рулем была его жена. Ворчание вперемешку с шутками и комментариями насчёт того, как, кого и где нужно было обогнать, где свернуть и чем именно она могла нравиться другим водителям (разумеется, о рамках приличия речи тут не было) — вот что, помимо таких же едких в тон ответов супруги, раздавалось всю поездку от Тимофея. Если за рулём был сам Тим, Марго вела себя гораздо терпимее — разве что жаловалась на «недостаточно высокую скорость».
— И это она говорит мне! Понимаете — мне! Человеку, которого несколько раз штрафовали за превышение и даже отбирали права! — бурчал Тим. Впрочем, по нему было видно, что он явно восхищен своей спутницей жизни. Скорость они действительно любили оба — так же сильно, как ненавидели московские пробки. Именно поэтому Антон никогда не соглашался ездить с ними ни в Красногорск, ни ещё куда-либо за город на одной машине.
Однако сегодня мы ехали молча. Может, ещё и потому, что за руль автомобиля Марго уселся Тим. У меня это, как ни странно, вызывало досаду. Сейчас бы я не отказалась от его привычных высказываний недовольств и комментариев. Даже вроде того, что друг ляпнул в прошлый раз («тот стрёмный водила пропустил тебя, детка, потому что увидел твой зачетный вырез меж сисек!»). Чего угодно, любую дрянь — лишь бы он не молчал. Только теперь я по-настоящему поняла, как же это здорово отвлекало в стрессовых ситуациях и помогало не воспринимать всё слишком серьёзно.
Но Тим сейчас явно был занят обдумыванием чего-то важного. Один раз я увидела, как он переглянулся с Марго — взгляды и едва заметные кивки, которыми они обменялись, говорили о некоем консенсусе. Наверное, супруги заранее договорились, как и о чём будут с нами беседовать. У меня на основании сегодняшнего наблюдения за Тимом уже имелись кое-какие догадки, и тем не менее я пока отказывалась это признавать. Всё казалось слишком фантастическим и нереальным, как будто мы герои голливудского экшена, так похожего на те, которыми всегда засматривался мой друг. И сегодняшний ужас только усиливал подобные ощущения. Что касается Антона, то он, человек тоже далеко не глупый, успел даже тихо озвучить мне свою догадку. Но я только попросила подождать до нашего приезда домой.
Судя по маршруту, туда, в Коммунарку, мы и направлялись — Тим, как обещал, вёз всех к нам с Антоном домой.
Когда мы остановились в пробке перед светофором, Тим, обернувшись так, чтобы окинуть взглядом всех пассажиров, нарочито-весёлым тоном спросил:
— Ну и чего сидим, притихли?
Антон издал звук, который можно было трактовать и как недовольство, и как усмешку.
— Настраиваемся на худшее.
Тим шумно вздохнул.
— Настраиваться нужно не так, а с помощью душевных обезболивающих.
— Где-то я это слышал… Только не говори, что снова собираешь траву! — подскочил вдруг мой муж.
— Которую ты тоже у меня таскал, ай-ай. Нет. Да расслабься, Антоха! Ни коноплёй, ни дурманом по сей день не балуюсь. Впрочем, что мы об
