Он почувствовал, что разбойник в нём стремительно теряет у пленных авторитет, и поспешно прибавил:
— Это не значит, что моя сабля будет ржаветь в ножнах. После задушевного разговора всегда можно пустить её в ход. Верно? Сейчас подадут похлёбку. А пока развлеките меня и моих девочек. Пусть он споёт, а ты станцуешь, как умеешь, по-лисьи. Как тогда, на вершине холма. А песня пусть будет о большой аравийской пустыне, о вереницах верблюдов, пересохших колодцах и двух лунах, когда не отличишь, какая из них настоящая, а какая — мираж. В такие дни, как сейчас, когда кости мои ломит от холода, я скучаю по её первобытной круглогодичной жаре.
Урувай со страху так яростно драл глотку над восточной сказкой, что к середине охрип и мог рассказывать только, как лихой пустынный ветер наносит на барханы новую порцию песка. Наран попытался снова впустить в себя лиса, но он не пожелал выходить. Слишком много людей, слишком яростно кудахчет на своём насесте огненная птица, да ещё эти холодные земляные кости вокруг, рядом с которыми, по лисьим понятиям, могут жить только кроты и ящерицы, но никак не лисы. Пришлось Нарану отдуваться самому — трясти руками, прыгать почти до потолка, тявкать и бегать кругами, вокруг костра, изображая охоту за мышами. Но хозяин и его дочери остались довольны.
— У тебя лисья душа, но хорошо выходит владеть этим телом, — сказал Атаман, когда песня закончилась, и Наран навзничь свалился на ковёр, истекая потом. Казалось, разбойник давно уже дремал сидя, но как только отзвучал последний аккорд, открыл один глаз. Девочки гремели посудой, убирая после ужина. — И язык больше не заплетается. Будто родной.
В голосе его не чувствовалось угрозы, только похвала, но Наран внутренне собрался.
— Я же лис. Мы можем разговаривать мышиными голосами, иногда можем даже говорить, как цикады. Приручить этот язык оказалось очень легко. Наверное, этот человек был очень болтливым. И двигаться здесь легко и приятно, — он приподнялся и пошевелил ногой.
— Жалко, что тебе досталось такое уродливое тело, — задумчиво сказал Атаман. — Чтобы ты знал, такие люди очень далеко от Неба. К нему они обращаются не с молитвами, а с проклятиями. Они всеми брошенные и злые, и часто, не находя себе место в этом обличие, становятся угрюмыми камнями, убегают в степь, чтобы стать койотами или воронами. Тот человек наверняка был демоном. Хорошо, что ты не попался ему раньше, когда ты ещё носил свои рыжие уши, а он ходил по земле. Он бы просто ради собственного удовольствия спустил с тебя шкуру, точно говорю.
Наран молча кивнул. Он подобрал под себя ноющие от усталости ноги.
Атаман отчаянно зевнул.
— А теперь — спать. Девочки почти закончили. Следовало бы придумать, что с вами делать, сегодня, но уже очень поздно. Завтра утром я посмотрю поклажу ваших лошадей. Вас свяжут, чтобы вы лучше спали и не пытались сбежать.
Когда всё успокоилось и все разлеглись по своим лежанкам, лис тихонько выполз из своего укрытия к поверхности сознания, и Наран зло шугнул его. Где ты был, когда был нужен? Теперь сиди в своей норе и не мешай думать. Уж с этим-то я справлюсь как-нибудь сам.
Он злился на Атамана. С чего этот человек взял, что он далек от Тенгри? Он идёт к Верховному Богу, идёт, чтобы спросить, что же всё-таки он предназначил самому уродливому и несчастному из своих сыновей. Что, если он не найдёт себе жену до конца жизни и у него не будет ни одного сына? Что, если для аила, где он родился и вырос, неумелые руки и покорёженное сознание окажется бесполезными его будут терпеть из жалости, и кормить последним, как лишний рот? Что, если тот гриф ещё живи однажды среди ночи, когда Наран будет ночевать под открытым небом, спустится, чтобы полакомиться последним глазом? Э, нет, Наран не бежит от себя, он идёт к себе. Иначе где найти ответы на все эти вопросы?..
Но нет, вся эта злость — не его вина. Его учили стрелять из лука, управляться с любой лошадью. Но так и не научили чему-то важному. Чему-то, что помогло бы ему прожить достойно свой кусок жизни до сегодняшнего момента.
После того, как Наран понял, что шрамы на лице не затянутся, а усы расти больше не будут, он начал бояться. Нет, дикие звери и плети за детские шалости его не страшили. Даже взгляды взрослых, полные сочувствия и чего-то ещё, правды, которую он пока не понимал, не пробуждали такого страха.
Он стал бояться себя. Днём всё было в порядке, но ночью Наран вдруг начинал видеть себя со стороны. Тень, которую бросало прочь от костра его лицо, обретала его черты. На этом чёрном лице он мог найти след от каждого когтя, видел красный от давления крови глаз на выкате. Надорванное ухо и кривую улыбку.
Наран хныкал, и сквозь слёзы видел, как рот расплывается кляксой, а пустое веко дёргается, будто в тике. Как дрожит кадык. От слёз щипало шрамы, и мальчишка ревел всё громче, пока само небо не начинало раскалываться от крика.
Его успокаивали и уводили от костра спать, но в абсолютной темноте было ещё страшнее. Тени своей он не видел, но знал, что она где-то рядом. Крадётся сзадиили, напротив, гордо вышагивает впереди, прячется под мышку или обнимает за плечи, воняя тухлым мясом.
Иные ночи Наран лежал, зарывшись с головой в одеяла, и всхлипывал до самого рассвета. И только когда в отверстии юрты становилось видно небо, забывался коротким сном. Со временем он научился маскировать свой страх, но даже сейчас, будучи почти взрослым, неизменно находил его в себе.
Истекая обидой, и за спутанные руки в том числе, юноша заснул. И под шум дыхания и тихие всхлипы Урувая ему снилось, как он, наполовину человек, наполовину лис, бродит по миру уже далеко за хребтом гор. Бродит по таинственному Кхитаю, как неприкаянный, отбившийся от стаи лебедь, и в каждой деревне жители, увидев его, выходят с мётлами и вилами, чтобы прогнать его прочь.
— Эй, лис. Проснись, — вдруг зашептали над самым его лицом.
Наран открыл глаза. Налим смотрела на него сверху вниз.
— Давай поговорим.
Наран скосил глаз — рядом храпел Урувай, с несчастным выражением устроив голову на связанные руки. Потухающий костёр бросал на потолок россыпь красных изумрудов. Дымоотвод был закрыт войлочной заглушкой, и наверху что-то завывало и металось, как будто вокруг холма кружат целые стаи летучих мышей. Полог, которым был завешен вход, беспокойно колыхался. Это был тяжелый войлочной полог, а перед ним ещё с десяток метров — горловина пещеры, в которую вряд ли протиснется залётный ветерок. Стало быть, снаружи буря. Вцепилась длинными пальцами в холми пытается сдвинуть её с места. Перевернуть на спину, как енот ежа, и выесть его изнутри.
Он сел, протирая глаза, и девочка отодвинулась, не сводя с него взгляда.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
