«Ретцер.
Гауптман и командир.
19 сентября 1944 г.
Многоуважаемый господин Хальм,
только сегодня я имею возможность сообщить вам о судьбе вашего сына. Кроме того, вплоть до сегодняшнего дня я пытался разузнать о постигшей его участи.
19.08.1944 г. Примерно в 20 часов 30 минут я в последний раз видел Вашего сына. Дальнейший ход боевых действий вынудил нас расстаться. Ваш сын находился вместе с еще одним офицером. В ночь на 20 августа 1944 года мы пытались прорвать кольцо окружения англичан. С этого дня у меня нет никаких сведений о вашем сыне. Веемой попытки выяснить что-либо оказались безуспешными.
Многоуважаемый господин Хальм!
Прошу вас и вашу уважаемую супругу невзирая на неизвестность все же поверить в возможность встречи с сыном вновь. Предполагаю, что он, как и все мы, все же сумел прорваться и, по всей вероятности, служит теперь в другой части или же оказался в плену.
Я лично и весь офицерский корпус от души сочувствуем вам в связи с постигшей вас участью. Но я искренне верю, что однажды туман неизвестности рассеется — совсем недавно я получил известие от одного из офицеров, которому выпала та же доля.
Я и впредь буду прилагать все усилия для выяснения всех обстоятельств и как только буду располагать соответствующими сведениями, немедленно оповещу вас обо всем.
Ваш сын служил в моем штабе на должности офицера по особым поручениям. Я очень ценил его. Тем сильнее для меня боль утраты, ибо я собирался предложить ему стать моим адъютантом. Не теряю надежды, что однажды мы все же увидимся с ним вновь.
Не сомневайтесь в моем к вам искреннем сострадании и впредь можете рассчитывать на мою полную поддержку.
С наилучшими вам пожеланиями
Хайль Гитлер!
Ваш Ретцер».
Когда командир батальона писал это письмо, 21-я танковая дивизия находилась в Лотарингии, на фронте наступило относительное затишье. Поэтому гауптман Ретцер сумел выкроить время для того, чтобы письменно поставить в известность родителей Гюнтера Хальма о судьбе их сына. Бросается в глаза одно обстоятельство — письмо написано не рукой гауптмана Ретцера, хотя подпись под ним, вне всяких сомнений, принадлежит командиру батальона. То есть, в этом можно усмотреть нечто сугубо официальное, сводящее его послание до уровня формальной отписки. А ведь письмо было адресовано не родителям просто офицера, а кавалера Рыцарского креста. И в этой связи представляется вполне вероятным, что Ретцер вставил в письмо родителям фразу о своем намерении предложить Гюнтеру Хальму должность своего адъютанта все же ради красного словца.
ПЛЕН
«Какое-то время спустя подъехали два джипа, нас усадили на них, и после долгой поездки мы очутились в довольно большом сборном лагере. Лагерь этот представлял собой просто обнесенный высоким забором участок территории, на котором находилось несколько тысяч пленных. Многие из них были ранены и поэтому безучастно восприняли наше появление. Мы попытались разговориться с ними, но разговора не вышло — слишком уж силен был шок от поражения и пленения. Только теперь до всех стал доходить ужас пережитого за предыдущие дни и недели.
Внезапно ко мне подошел американский солдат и на ломаном немецком объяснил, что мне надо явиться для допроса в барак. Собственно, этот барак был единственным строением в этом лагере. В бараке было полутемно, я различил сидящего за письменным столом сержанта. Когда я уселся на предложенный мне стул, он угостил меня карамелькой, от которой я отказался. После этого он на весьма приличном немецком осведомился о войсковой части, к которой я принадлежу. Я отказался назвать номер части, объясняя это тем, что, мол, запамятовал. «Ну, хорошо. Тогда я вам подскажу: 21-я танковая дивизия, 192-й мотопехотный полк, 1-й батальон, офицер по особым поручениям», — выпалил он. На мой вопрос, откуда ему это известно, сержант ответил напрямик: «Мы ведем картотеку всех кавалеров Рыцарского креста».
Подлинник письма командира батальона, в котором служил Гюнтер Хальм.
Затем последовал вопрос о месте моего рождения. Поскольку подобные данные военную тайну не составляют, я ответил, что родился я в Хильдесхейме. «О, в Хильдесхейме? Прекрасный город!» — ответил американец. «И где же вы там обитали?» — «На Хагенторвалль». «Да, да, как же, вашего квартирного хозяина еще звали Адамом. Вы были в гитлерюгенде и активно занимались спортом». После этой тирады мне уже и сказать было нечего. На этом допрос завершился. Уже выходя, я еще раз обернулся и присмотрелся к нему. Да это, оказывается, Штерн! Тот самый еврей, родители которого торговали тканями в Хильдесхейме и с которым мы в свое время сидели за одной партой. В 1933 году семья Штернов эмигрировала в Америку. Но я, ничем не выдав, что узнал своего бывшего однокашника, без единого слова направился к своим товарищам. Но в голове вертелись вопросы: ну, почему он решил тащить на этот дурацкий допрос первым именно меня. И откуда он так подробно осведомлен обо всем, что касалось меня? До сих пор я особо нигде не распространялся ни о своей жизни, ни, тем более, о службе. Скорее всего, просто случайно заметил меня, когда нас доставили в лагерь.
На следующий день прибыла целая колонна покрытых маскировочной сетью грузовиков. Нас рассадили по ним и отправили в большой лагерь в Шербуре. Там нас кое-как покормили и дали возможность переночевать. Свой Рыцарский крест я на всякий случай решил припрятать, чтобы не бросался в глаза. Настроение было пакостнее некуда, и мало-помалу до нас доходило, что война и впрямь для нас закончилась. Но, тем не менее, мыслями мы по-прежнему были в ожесточенных схватках последних дней и недель и с нашими боевыми товарищами. Неужели это все, конец, или же все-таки оставалась последняя соломинка, за которую еще можно было ухватиться? Вопросы, вопросы, так и остававшиеся безответными.
Потом нас перегрузили на десантную баржу и доставили в Саутгемптон. На корабле не было даже где присесть — мы лежали вплотную друг к другу на полу. Для отправления естественных надобностей была отведена 200-литровая бочка. Это если по-малому, ну а если по-большому, приходилось взбираться по подвесному трапу и оправляться с кормы прямо в воду. Рыбам на корм. Бочка вскоре переполнилась, а корабль покачивался на волнах… в общем, нетрудно догадаться о последствиях. Смердело так, что дышать было нельзя. Мы были безмерно рады, когда наш транспорт пришвартовался в Саутгемптоне, и нас выпустили.
Далее путь лежал в Лондон, но туда нас перевозили уже по железной дороге. В транзитном лагере в Гайдпарке нас встретил английский офицер. Со стеком под мышкой он приказал нам выстроиться в три шеренги. Затем было приказано раздеться догола, все вещи сложить в мешок и написать фамилию. Солдатские книжки, другие документы и ценные вещи разрешили взять в руку. После этого был допрос. В чем мать родила мы переходили от одного стола к другому, личные данные, отпечатки пальцев, занесение всех данных в картотечные карточки. Солдатские книжки мы сразу же сдали. После регистрации и краткого допроса нам вернули наши мешки с одеждой. Они еще дымились — их прожарили в дезинфекционной камере. Мы получили почтовую карточку, которой могли известить своих родных и близких о том, что мы в британском плену. После этого покормили. Карточка эта все же дошла до родителей, а пару дней спустя из полка пришло извещение о том, что я, дескать, пропал без вести. Таким образом, британцы избавили их от мук неизвестности по поводу того, жив я или погиб.
Снова поездом нас отправили дальше. На этот раз на север, в Шотландию, в Глазго. У меня создалось впечатление, что вся Англия представляет собой некий огромный парк — повсюду зелень, ухоженные деревья и кусты, площадки для гольфа, одним словом, мирная беззаботная жизнь. Мы видели из окон вагона, как люди идут по своим делам, на работу. Никакого ощущения войны, ни развалин, ни авианалетов.
В Глазго в большом лагере нас разместили в бараках из гофрированного железа. Там уже были койки, столы и стулья, но было холодно и неуютно. Каждое утро нас поднимали, выстраивали, перед нами постоянно расхаживали офицеры со стеками под мышкой, они нас пересчитывали, после этого следовал завтрак.
Так прошло несколько дней. Потом было приказано собирать пожитки. Снова погрузка в поезд. Нам объявили, что теперь наш путь лежит в Америку. Сначала Ливерпуль, потом совершенно невероятных размеров океанский корабль. «Мавритания», водоизмещением 42 тысячи тонн. На пирсе было полно народу, на корабль садились люди всех рас и национальностей. Портальные краны подавали на борт груз — пропитание, багаж. В общем, снова картинка мирной жизни. Будто в круиз собрались.
