Теперь, по окончании кампании в Испании, Цезарь отправился заканчивать осаду Массилии. Там в его отсутствие морскими операциями командовал Децим Брут, а сухопутными – Требоний. Оба воевали успешно, хотя Требонию долго не удавалось подвижными таранами и подкопами прорвать оборону и взять город. Но блокада сделала свое дело, и в конце сорок девятого года город сдался. И тут тоже проявилось великодушие победителя: он не стал устраивать резню, как это обычно бывало в Галлии, а просто лишил город всех его полисных привилегий: права чеканить монету, иметь войска, флот и так далее.
В это время в Плаценции вспыхнул мятеж в войсках Цезаря, получивших приказ идти в Брундизий для дальнейшей их переброски в Македонию, где Помпей уже успел собрать внушительные силы. Солдаты требовали обещанного жалования и роптали, что устали воевать, – они девять лет проливали кровь в Галлии, а теперь и на родине их втянули в кровавую разборку, которая неизвестно когда закончится.
Цезарь не стал подавлять бунт военной силой, а сам приехал из Массилии и в своей речи к солдатам сказал, что война затягивается не по его вине, а что касается денег, то разве мало они получили в Галлии? Кроме того, они клялись ему в верности на всю войну, а теперь хотят бросить его на полпути. И тут же обвинил их в неподчинении командирам и объявил, что наиболее распоясавшийся девятый легион он накажет по закону предков, то есть казнит каждого десятого. Тотчас же раздались вопли о пощаде, а центурионы бросились ему в ноги.
Тогда он приказал выдать зачинщиков, а их оказалось сто двадцать человек; казнены были, таким образом, двенадцать, причем среди этой дюжины оказался и невинный солдат, и по приказу полководца казни был предан оклеветавший его центурион.
Этот эпизод описан у Аппиана, а у Цезаря в его «Записках о гражданской войне» он, понятное дело, не упоминается.
В конце ноября сорок девятого года Цезарь приезжает в Рим. Его провозглашают диктатором, но он пробыл в этой экстраординарной должности всего одиннадцать дней. Ему была необходима полная легитимность своей власти при борьбе с Помпеем, поэтому он становится консулом вместе с Сервилием Исавриком, сыном военачальника, у кого Цезарь в юности начинал военную службу.
Для кампании против Помпея ему нужны были деньги, и он не погнушался для этой цели изъять из храмов сокровища и всю золотую утварь переплавил в монеты, денарии с надписью «Caesar (Цезарь)».
Сенат предложил Цезарю примириться с Помпеем и послать к нему переговорщиков, но Исаврик, второй консул, по неясным причинам этому воспротивился. Впрочем, и так было ясно, что Помпей ни на какие мирные переговоры не пойдет. Слишком велики у него были амбиции – ведь он реально правил государством, был в нем первым человеком и делить власть с Цезарем не намеревался. Обладая в Македонии крупными силами, он надеялся на верную победу над узурпатором, каковым считал соперника, несмотря на легитимность его власти.
А это был весомый козырь в руках Цезаря – он теперь как руководитель государства шел усмирять мятежников именем римского народа. Это придавало ему силы не только в Италии, но и сопредельных территориях, где союзники и правители формально независимых государств вынуждены были в контексте международного права и этики поддерживать все же Цезаря, ибо Помпей на тот момент был всего лишь частным лицом.
Цезарю следовало поторапливаться, потому что Помпей стягивал силы со всех сторон, и его военное могущество увеличивалось со дня на день. Кроме выведенных из Италии пяти легионов, к нему примкнули уже в Македонии бежавшие от войск Цезаря сицилийцы, а также ветераны, осевшие после службы на Крите и в Македонии. На подходе были два легиона из Азии и добровольцы из Испании под командованием разбитого Цезарем Афрания. Из Сирии выступили еще два легиона под командованием Метелла Сципиона. И просто пощечиной Цезарю стало предательство Лабиена, также переметнувшегося к Помпею.
Почему же Лабиен так поступил? Ведь, казалось бы, он обязан Цезарю всем – и военной карьерой, и высоким положением. Корень причины лежал отчасти в том, что завоеватель Галлии был страшным эгоцентристом, и это сквозит на каждой странице его «Записок». Он хоть и говорит о себе в третьем лице, но никого не подпускает и близко к своей славе, солнце его побед светит в полную силу только ему и никому больше. Цезарь еще допускает, что какой-то лучик или отсвет падает на кого-либо из легатов или солдат, он иногда даже сдержанно похваливает того или другого, но чаще говорит о них как о марионетках: как тот или иной выполнил его поручение, такова ему и цена. Это, пожалуй, главное. Он постоянно оставлял своих соратников в тени. Они были всего лишь винтиками в его военно-политической машине. Для Лабиена, талантливого полководца, имевшего достаточно много побед и без непосредственного руководства Цезаря, это было нетерпимо, ему хотелось хоть в какой-то степени чувствовать себя на равных с прославленным полководцем, умалявшим заслуги своего окружения.
Итак, военно-политическая ситуация складывалась для нашего героя в то время весьма неблагоприятно. Посланный в Африку с двумя легионами верный Курион потерпел от сторонников Помпея и царя Юбы сокрушительное поражение. При этом сам полководец, как пишет Цезарь в «Записках», мог спастись, когда стало ясно, что все потеряно, но «Курион твердо заявил, что после потери армии, вверенной ему Цезарем, он не вернется ему на глаза, и погиб в бою с оружием в руках». А ведь Курион не блистал нравственными качествами. Тут уже иной случай: верность господину до гробовой доски. И таких было большинство. Лабиен оказался единственным, кто предал легендарного полководца. Говоря набившими оскомину, но в данном случае подходящими словами, Цезарь так хорошо «закалял сталь», что она ломалась, но не гнулась.
Цезарь понимал, что время не ждет, и уже через декаду после приезда в Рим приступил к переброске своих войск в Грецию. Но кораблей в Брундизии после бегства Помпея почти не осталось. Пришлось консулу переправить лишь половину своей армии, причем флот противника, курсировавший вдоль побережья, чтобы помешать возможной высадке врага, просмотрел это событие, ибо, как хвастливо пишет автор «Записок о гражданской войне», «Цезарь показался у материка раньше, чем мог дойти даже слух о его приближении».
Командовал флотом Помпея Бибул. Десять лет назад Цезарь исполнял вместе с ним консульские обязанности, и, как помним, Бибул в знак протеста против самоуправства напарника заперся у себя в доме и демонстративно не участвовал в управлении государством, и о нем ходили в ту пору такие стишки, приписываемые Катуллу:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
