вытерпел Витек.
Лукавая улыбка поползла по Сашиному лицу… Он выдержал трехсекундную паузу:
— Самый почетный титул!..
— В доктора попали? — улыбнулся я.
— Точно! — повторился Саша.
Так. Стало быть, ХТФ-78–03. Отныне моя группа. Надо привыкать.
— А что с расписанием? — спросил я.
— Пока ориентировочное. Ну, первое сентября — такой ознакомительный день… Сперва общий митинг-не митинг, но встреча всего первого курса. Это перед главным корпусом. Потом факультетские собрания, их деканаты проведут. Вот так уже объявят списки групп, расписание… Скорее всего, будет выдача студенческих и зачеток, но тут могут и запоздать на день-другой…
Я подумал, что если запоздают, то аж до четвертого сентября, поскольку второе и третье — выходные. Впрочем, в субботу занятия наверняка будут… Ладно, посмотрим.
Тут я заметил, что Витек жмется и мнется, и без труда разгадал причину ужимок. Взглянул на Сашу, незаметно подмигнул ему, обозначив почти неуловимый кивок в Витькину сторону. Ушлый рабфаковец все вмиг сообразил.
Он посмотрел на моего соседа, ухмыльнулся:
— Что, бизнесмен из Муходрищенска? Интересно знать, где Малинина твоя оказалась?
Витек благородно заколдобился:
— Чего это — Муходрищенск? Нормальный населенный пункт. С восемнадцатого века существует…
— Ладно, ладно, шучу. А твоя любовь на третьем этаже — в первой группе. Так что не прямое попадание. Но вообще большинство занятий пока лекционные, для всего потока…
Меня, конечно, сильно подмывало спросить, в каких группах оказались Елена Никонова и Любовь Королева, но язык я все-таки удержал за зубами. Спросил другое:
— Ты говоришь, расписание первого объявят?
— Да. И то, думаю, на пару дней. Кстати, второго учимся. В субботу. Ну, а потом уж все встанет на лыжню… А список предметов уже есть. Я записал.
— Ух ты! — воскликнули мы с Витькой в унисон. — Покажи!
Не без важности Саша достал аккуратный маленький блокнот, полистал:
— Та-ак… Запишете или запомните?
— Запомним, — сказал я.
И Саша зачитал нам список.
История КПСС. Высшая математика. Техническая графика. Общая химия. Физика. Физическая культура. Иностранный язык…
Между прочим, последняя дисциплина в отечественной системе образования пережила за последнее столетие поучительную трансформацию.
В классической гимназии, во-первых, обязательно преподавались древние языки: греческий и латынь. И данные предметы в какой-то миг стали сильнейшим яблоком раздора между официальными инстанциями и либералами-«прогрессистами», массово порожденными реформами Александра II. Эти баламуты на много лет завели шарманку о том, что преподавание древних языков — «полицейская» мера правительства, направленная на отупление учеников, которых заставляли зубрить бессмысленные, никому не нужные латинские падежи, склонения и прочий вздор, воспитывая якобы нудную покорность, дисциплину, в ущерб преподаванию естественных наук… В либеральных журналах и газетах как талантливые, так и бездарные авторы изощрялись в насмешках и сарказме в адрес и этих учебных предметов и их преподавателей — ну, апофеоз тут, понятно, «Человек в футляре» Чехова, полнейшая карикатура.
Надо, однако, отметить, что в поздней Российской империи помимо классических гимназий возникли так называемые реальные училища, где на самом деле не было греческого и латыни, но больше времени уделялось математике, физике, химии. Но гимназисты и реалисты были ориентированы на разные вузы. Чтобы, например, поступить в университет, реалисты должны были сдавать дополнительные экзамены. И наоборот, для поступления в технический вуз такая же задача вставала перед гимназистом, а реалисту было проще…
А во-вторых, античные языки — Бог с ними, а основными иностранными в учебных заведениях царской России были французский и немецкий. Французский — понятно, тогда это был главный в мире язык международного общения, а вот немецкий считался «для умных»: ученых, инженеров, медиков… Английский же тогда был занятной экзотикой, в нем упражнялись аристократы из аристократов, вроде семьи Набоковых. А вот после революции возник заметный крен в его сторону и в связи с общим усилением США, и особенно в годы Сталинской индустриализации: подавляющее большинство иностранных специалистов, приглашенных на стройки первых пятилеток, составляли американцы. Во время Великой Отечественной на первый план вырвался немецкий, что совершенно понятно. При всей ненависти к немцам знать язык противника необходимо, это все сознавали… Французский окончательно ушел на обочину, хотя его любители никогда не переводились. Но все-таки после войны в качестве основных иностранных языков утвердились английский и немецкий в примерно равных пропорциях. Именно это предполагали планы всех учебных заведений в графе «Иностранный язык»: половину учащихся определяли на английский, половину на немецкий. Ну, а в послевоенной жизни первый постепенно усиливал позиции, второй сдавал… В семидесятые годы это соотношение составляло уже где-то 60:30 в пользу английского, оставляя десять процентов французскому.
У меня тут никаких заморочек не было. И в прошлой жизни я изучал английский, и учебники на полке в общаге подтверждали это. Вернее потрепанный англо-русский словарь, обнаруженный мною среди прочей литературы…
Тут я мысленно вздохнул. Изучение английского никогда меня не вдохновляло. Думаю, так же было бы с любым другим иностранным…
— Кто занятия будет вести, известно? — спросил я.
— Нет пока, — тут же ответил Саша, и я подумал, что он лукавит. Наверняка кое-что выпытал у Юлии Михайловны, но та велела пока помалкивать… Хотел было спросить и про кураторов групп, но рассудил, что здесь наверняка туману еще больше. Не стал. Зато Витька зачем-то брякнул про спортивные секции — при том что никаких попыток заняться хотя бы физзарядкой я за ним не замечал. Только абстрактный интерес к еженедельнику «Футбол-Хоккей».
Саша охотно тему подхватил, поскольку сам увлекался, как выяснилось, современным пятиборьем, несколько странноватым, на мой взгляд, видом спорта… Но тут явился чистый, мытый-бритый Толик, и дела понеслись галопом. Новоиспеченный староста вспомнил, что у него в деканате остались какие-то нерешенные вопросы — словом, все завертелось.
Предчувствие встречи с Ларисой и прежде волнительно блуждало во мне, а тут прорвалось на первый план, оттеснив все прочее. Конечно, я старался виду не подавать, был как всегда в меру приподнятый, удачно шутил в разговорах, а в глубине души уже клокотал незримый гейзер, и как в таких случаях бывает, время тянулось нестерпимо медленно… Но, конечно, я не только переживал эмоции. Старался продумать тактику, построить разговор. Правда, здесь все свелось к невеликому: «встретимся, заговорим, а там видно будет».
Тем не менее, время ползло, ползло и доползло до половины шестого. Витька с Толиком рассеялись по своим делам, я начал собираться, стараясь растянуть минуты, и все равно растянул их только пятнадцать. Без четверти шесть я был уже при параде, с удовольствием обозрел себя в зеркале — ну, моднейший элегантный парень, все
