момента Деме словно подменили: ничего не страшась, он бросался в самую гущу боя, смело шел врукопашную. Про него стали говорить, что он ищет смерти. Но это было не так. Просто Деме хотел этим людям что-то доказать…
Усевшись на коробку с патронами, Келлнер дул себе в усы, стараясь распушить их, и улыбался. Он всегда это делал, когда нервничал. Возможно, он для того и отпустил себе такие длинные, свисающие к подбородку бесформенные усы, чтобы дуть в них да усмехаться. Раньше, до войны, в моменты, когда до разливки металла в формы оставались считанные минуты, а после на фронте перед самым боем Келлнер обычно сидел или стоял и дул из уголка рта на ус, усмехался, чувствуя, как шевелится щетина.
Бабяк смотрел на Келлнера и недоуменно качал головой, словно удивляясь его детской забаве. Когда Бабяк поворачивал голову, солнечный луч ослепительно сверкал на его до блеска начищенной звездочке на фуражке. Бабяк — человек педантичный, у него все блестит: пуговицы, сапоги, козырек на фуражке.
Пако стоял, опираясь на винтовку, и дремал. Он чуть-чуть раскачивался взад и вперед, и можно было подумать, будто его кто-то дергает за невидимую веревку, удерживая от падения. В Красную Армию он пришел из императорской армии, в которой он служил еще с четырнадцатого года. Про Пако говорили, что он может спать не только стоя, но даже на ходу. По его внешнему виду нельзя было сказать, что он уже давно служит в армии. Форма у него всегда была не в порядке, на френче обычно не хватало двух-трех пуговиц, а брился он только тогда, когда ему напоминали об этом.
«Форма, пуговицы, разная мелочь — все это чепуха одна, — любит он говорить. — Офицерская мания. Красному командиру не это важно. Он должен знать, в каком состоянии у солдата находится оружие, что у него в голове, какие мысли. А это у меня в порядке…»
В бригаду Пако попал случайно: после боя отстал от своей части и, не зная куда податься, попросил тарьянцев взять его к себе.
«Пока, на время, — сказал он, — вам же нужны солдаты. А потом я домой поеду. Меня там жена ждет, да еще как ждет, и представить себе не можете».
И Пако называл какое-то село в Ньиршеге, но сколько раз он его ни упоминал, товарищи не могли запомнить, как оно называлось…
Халкович сидел на ящике и разглядывал свои солдатские ботинки. Сначала он долго разглядывал один ботинок, потом, оттянув ногу назад, вытянул вперед вторую ногу. Вот он протянул вниз руку, поправил шнурок и кивнул головой. Затем стал сворачивать цигарку. Он никогда не пользовался для курения папиросной бумагой. Оторвет кусок тонкой оберточной бумаги или вырвет клочок из ученической тетради и свернет цигарку величиной с большую дешевую сигару, которую потом курит целые полчаса. Он утверждал, что из папиросной бумаги такую цигарку не скрутишь, а скрутишь только ерунду какую-то. Правда, после того как он выкуривал такую цигарку, его уже долго не тянуло курить…
Уй стоял позади всех навытяжку, шагах в трех, сверля Гала взглядом. На лице его застыла странная гримаса, похожая на насмешливую ужимку. Вся щека его, от левого глаза и до подбородка, была изуродована неровным шрамом: две недели назад один румынский офицер полоснул его клинком. Другой на месте Уйя, возможно, умер бы от такого удара или по крайней мере провалялся несколько недель в госпитале. А он хоть бы что. Четыре дня проходил с повязкой, а на пятый день так ел, будто с ним ничего не случилось. Уходить в тыл он наотрез отказался. Правда, напрасно он ходил в таком виде, так как бойцы сторонились его, почти не разговаривали с ним или делали вид, что не замечают его. До этого он был в организации ребят в кожанках[22], а когда ее распустили, вместе с двумя товарищами вступил в бригаду. Но те двое в тот же день сбежали из бригады.
Гала охватило тревожное чувство. Наверное, нужно было обратиться к бойцам с речью, чтобы они знали, что им предстоит сделать. Но… что им сказать? Стоит ему начать говорить, как они, может быть, даже высмеют его. Они и без этого все знают… Гал пошел по дороге. Пройдя приблизительно шагов сто, оглянулся на кирпичный завод, на здание управления. Да, он не ошибся: один пулемет придется установить в первом окне, другой — в третьем, третий — на крыше. Пока за пулеметами будут лежать пулеметчики, до тех пор…
Гал вернулся обратно, лицо вытер платком, а нутро фуражки — локтем.
Первым заговорил Халкович.
— То, что мы остаемся здесь, означает… — Он замолчал, оглядел остальных, сильно затянулся из своей громадной цигарки и продолжал: — Означает, что мы остаемся, не так ли?
Бабяк рассмеялся:
— Бот так вопрос!
— А что? — Халкович укоризненно посмотрел на Бабяка. — Вы же хорошо знаете, почему я спрашиваю…
— Знаем, — согласился Деме. — Вы тоже знаете, поэтому так и спросили. В самом вашем вопросе содержится и ответ…
— Пока остаемся, — перебил Гал Деме.
Халкович выпустил изо рта целое облако табачного дыма:
— Пока. Ха-ха… Раньше для меня это слово ничего не значило. А теперь…
Деме утверждающе кивнул.
— Бывает обстановка, когда любое слово и любое понятие меняют свой смысл. А почему это слово должно быть исключением?
В этот момент Пако с левой стороны переваливался на правую, ровно на середине он застыл, открыл глаза.
— Наш маленький доктор опять умничает, — пробормотал он и тихо прокашлялся, как человек, который действительно только что проснулся.
— Наш маленький доктор всегда умничает, — засмеялся Бабяк.
Пако подошел к Халковичу и, дождавшись, когда тот сделает очередную затяжку, взял у него цигарку, сунул себе в рот.
— Я тоже так считаю, — заметил Пако Бабяку. — Хотя у меня появилось такое чувство, что с тех пор, как наш доктор стал нас просвещать, мне стало казаться, что я меньше знаю. Раньше я считал, что я и то знаю, и это, а стоит ему что-нибудь объяснить, как оказывается, что ни того, ни этого я не знаю…
— Хватит об этом, — заметил Гал. — Потом поговорим. Сейчас нужно говорить о том, для чего мы здесь остаемся. Даже если каждый из вас и знает, все равно поговорим об этом… Вам всем ясно, что бригада, все ее бойцы хотят попасть домой. Мы тоже хотим, но главное для нас заключается в том, чтобы остальные попали…
— Конечно, — пробормотал Келлнер. — Это ясно. Чего тут говорить!
— Вполне возможно, — сказал Гал, — что начальство местного гарнизона попытается…
— А мы не позволим им этого! — прервал
