послать их к диаволу вовсе в дипломатическом ответе, и отвечал в письмах особо значимым церковникам, чтоб прежде за своими ересями следили, и что торговать, точно на базаре, прощением грехов75, как то Папа в Риме придумал, а они все поддержали, есть куда злейшее извращение и народа растление, нежели смиренное природное пристрастие населения, самой землёй и укладом их бытия испокон веков созданное, изменить которое не в силах ничто на свете. И в дальнейшем советовал в его монастырь со своим уставом не соваться лучше. Папа надменно отвечал, что русский царь мудрости мира не осознаёт, и рано или поздно всё равно принять её принуждён будет. Не спорил Иоанн долее обычного, а, преступив предел своего терпения, пустого сквернословия страшась, на которое горазд был, пограничные монастыри свои крепостями каменными год за годом обустраивал. И не чурался мудрость мира перенимать, если касалось это нового слова в вооружении либо обиходе дельном. Да хоть бы в том же деле печатном.
Оставляя ныне в Москве на произвол судьбы первый печатный двор свой с удивительным Иваном Фёдоровым во главе, но препоручив уже Мстиславцу, ближнему ученику умельца, оборудовать всё, чтоб то же в Слободе устроить, имел государь ещё одну занозу в снопе прочих сейчас… Сколь раз на дню теперь приходили на ум ему те давние наставления учёного книжника и мудреца военной науки, неутомимого прорицателя и изобретателя Пересветова. «Не мощно царю царства без грозы держати! Без смелости судить каждого и всех не бывать царю единому и сильному в глазах подданных, и вельмож, и холопов, и воинов. Особливо о воинах озаботься! Взрасти сердце войску своему, чтоб не рабами твоими – верными душою тебе были, и не из страха за дело твоё сражались, а славною доблестью твоей горя за общее. Не скупись и казною для них, ведь не наёмники то, услужающие лишь тому, кто сейчас уплатил им, и бегущие по первому страху невзгоды. То – опора твоя. Не по кичливости родов своих – по истинным заслугам и умениям своим тобою отмечены и возвышены чтоб эти достойные были, а прочие чтоб под ними о месте своём смиренно помнили. Будь грозен, будь справедлив!» – верно, ах, как же верно, как же теперь понятно до малейшей мысли то, что писал в наставлении ему Иван Пересветов из Литвы, пятнадцать лет назад ещё… Дерзостными и неслыханными безмерно тогда показались Иоанну и поучения, и сам тон их, точно не с государем Руси говорил человек этот, а с учеником своим, понять способным, но решимости пока что лишённым… Добро, услышаны теперь до последнего слова твои горячие призывы! Вот только где ты сам-то теперь… Сгинул без вести, в одночасье отовсюду пропали следы твои. Не подпустили тебя ко мне, оно и понятно… Как теперь изживают из Москвы моего Фёдорова, стоит отвернуться только, стоит самому перестать строго за всем следить – тотчас вступают голоса бесовские тех, кто крест на верность целует и продаёт всё тут же, и начинается мракобесие их круговое! Колдун Фёдоров, чернокнижник, лазутчик польский, де за спиною моей иное совсем печатает и множит, и такое ещё, что, уверивши, следует того Фёдорова на костёр немедля. Хладнокровия лишаешься, такой гнев очи застит, что всех их скопом в один бы костёр сунуть готов, кажется…
Конечно же, царь со свитой, и многочисленность его сопровождения, и пышное богатство выхода сегодняшнего, и сами приготовления, каких давно уж не случалось здесь, – всё это возбудило состояние настоящего празднества. Что бы им всем не сулила грядущая зима, полная чёрными предзнаменованиями и дурными чаяниями, на время всё это оказалось за кольцом белых стен, а они – точно в добрых объятиях, за клубами душистого дымка и пара над каждой избой, за светлым до беззаботности неспешным перезвоном Вознесенской и Дьяковской колоколен. Там, где-то вдали, в оставленной в тревожном ожидании Москве, на притихших на время границах, в полутьме углов, где велись непрестанно пересуды, кипела тихая серая ядовитая жуть. А здесь было ясно и морозно, и тихо тишиной чистого места… Здесь, разделяя всё на два берега, стыло мирно молчал величавый Велесов овраг, в кудрявых сероватых кружевах черёмуховых зарослей, спящих сейчас. Только студёные хрустальные ключи в нём не умолкали ни на миг, и ручей, питающий реку Москву, бежал по сумеречному дну его своим законным путём… Здесь же, прямо у подножия несказанно великолепного храма Вознесения Господня, от которого поначалу никак не мог оторвать взора Федька, подобно прочим, он, по обычаю, омочил ладони в ключе Георгия-Победоносца. Здесь бился со Змеем Солнечный Воин, и сюда пришёлся роковой для Змея удар его копья. В агонии Змей разметал землю и камни по пути обратно в бездну, и древний след этот остался оврагом. Бил ключ странным образом из недр, из-под камушков, на самой вершине холма, и возле него сооружена была небольшая купель, крещенская. Из этого ключа, единственного, по обычаю пить можно было, а вот те, что плелись в чёрном хрустале по низам овражным, якобы, не живую воду несли, мёртвую, из таких недр земных глубинных, что и помыслить боязно. И впрямь, странная то была водица. Никакого вреда птице и зверью, да и скоту она не делала, и всё ж неприкосновенная для пития считалась. Леденее самого льда, никогда не замерзали те ключи и тот ручей, ни разу никто не помнил, чтоб ледок на нём стал. И в самые знойные засушные лета, когда Москва-река мелела и тиною шла по берегам от противоестественной теплоты воды, и даже рыба дохла, бывало, Велесов ручей неизменно сладостной и глубокой прохладой струился себе, как всегда, как, верно, ещё до начала времён было, до того, как люди пришли сюда, и волхвы вызнали тайны этого места, и повелели людям создать тут молитвенные камни и идолы, и через них связь держать со всеми мирами верхними и нижними… Этого всего Федька не знал, конечно, прежде. Вообще, всякое волхование и ведовство к обсуждению запрещено было, но втайне меж собою все всё об том знали и понимали… А уж на женских половинах – особенно. Слышал и знал он обо всех делах и обычаях древности с самого детства, от матушки, и как же она говорила об этом… В заговоры и колыбельные им вплетала. В канун отъезда, вызнавая про места, через которые придётся ехать, Федька наслушался от кухонной дворни всяких таких сказок с лихвою. Странно, но ему они были приятны, даже как бы желанны, манили недосказанностью, и совершенно явственным духом истинности, правоты
