благодать. Апостол Павел писал, как он боролся с «жалом в плоти» — недугом, который так и остался для нас загадкой. Есть самые разные предположения о характере его заболевания: эпилепсия, заболевание глаз, хроническая депрессия, малярия, сексуальные искушения. Я рад, что Павел не уточнил, какой именно немощью он страдал: его размышления относятся к любому из нас, какое бы жало нас ни мучило.
Поначалу Павел не видел смысла в своей немощи. Он не мог принять ее с «великой радостью», просил Бога удалить от него напасть. Болезнь мешала его служению, вселяла в душу сомнения. Он трижды просил Бога об исцелении, и всякий раз его просьба оставалась без ответа. В конце концов Павел понял великую истину: «…довольно для тебя благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи» (2 Кор 12:7–10).
«Жало» сослужило Павлу хорошую службу: духовная гордыня, высокомерие, тщеславие намного опаснее, чем немощь физическая. Недуг заставлял Павла полагаться не на свои силы, а на Бога. Осознав это, Павел перестал противиться и принял свое состояние: он больше не просил избавления, а молился, чтобы его страдание принесло добрые плоды.
Апостол пишет коринфянам — любителям мудрствовать, высоко ценившим авторитет и внешние данные человека, — о том, что Бог часто избирает малых, презираемых и слабых, чтобы постыдить мудрых и сильных. Павел понял суть заповедей блаженства: нищета, болезни, скорбь, немощи действительно могут стать благословением, если смиренно обратиться к Богу. «Когда я немощен — тогда силен», — заключает Павел. Чем более слабым ощущает себя человек, тем более надежную и прочную опору он находит в Боге.
Глава 12
Экстремальные ситуации
Я даже в иной нас благословлял судьбу за то, что она послала мне это уединение, без которого не состоялись бы ни этот суд над собой, ни этот строгий пересмотр прежней жизни. И какими надеждами забилось тогда мое сердце! Я думал, я решил, я клялся себе, что уже не будет в моей будущей жизни ни тех ошибок, ни тех падений, которые были прежде.
Ф.М. Достоевский. «Записки из мертвого дома»
За последние годы я прочитал множество свидетельств, авторы которых прошли через концентрационные лагеря. Их записки изумили меня: мне открылись в них крайности жизни, а сама жизнь предстала передо мной в невероятном свете. В лагерях различия между людьми стирались полностью. Все были в одинаковых одеждах, одинаково острижены. Не было имен — их заменяли номера. Для всех — единый распорядок дня. Классовые различия? Их не было. За колючей проволокой люди вернулись в первобытное неразвитое общество.
В руках умелых специалистов–садистов лагеря превратились в лаборатории страдания. Как говорил писатель Теренс де Пре, задача лагеря — «низвести заключенных до уровня бессмысленных тварей с предсказуемым поведением, которых можно полностью контролировать. Лагеря — яркое подобие скиннеровской камеры[22]. Закрытое, полностью контролируемое сообщество, в определенном смысле особый мир, в котором боль и смерть — отрицательные стимулы, а пища и жизнь — положительные. Эти стимулы воздействуют на человека в течение двадцати четырех часов в сутки, ибо затрагивают самые насущные его потребности».
И все же бывшие узники концлагерей Бруно Беттельхейм, Виктор Франкл, Эли Визель, Примо Леви, Симон Визенталь, Александр Солженицын и многие другие свидетельствуют об ином. О том, что великий бихевиористский[23] эксперимент провалился. Лишенные человеческого достоинства, эти свидетели, тем не менее, смогли не только сохранить свою человеческую сущность, но сами превратились в голос разума и совести. Взять хотя бы Солженицына. Реабилитированный писатель столь мощно выступил в защиту справедливости, что был изгнан из страны, успев, однако, практически в одиночку развенчать миф о сталинизме.
Если вы попадете на встречу евреев, переживших холокост, то не увидите сломленных, бесполезных, зомбированных существ. Перед вами предстанут активные члены общества — политики, врачи, юристы. Дети, выросшие при режимах, являвших собой воплощенное зло, теперь служат нам примером благородства, мужества и милосердия.
Опыт этих людей свидетельствует об одном: даже нечеловеческие страдания способны принести благие плоды. Бруно Беттельхейм делает вывод о жизни в лагерях: «Наш опыт не стал доказательством бессмысленности жизни. Мы не скатились до мысли, что мир — не что иное, как бордель. Мы не пришли к выводу, что следует жить, руководствуясь похотям плоти, и забыть о своих корнях. Нет, мы поняли, что жизнь, какой бы жалкой она ни была, — это ценность. Жизнь не такова, какой нам пытались представить ее в лагере. Жизнь в концлагере и за его пределами отличаются друг от друга, как ночь и день, как ад и спасение, как смерть и жизнь. Мы постигли, что в жизни есть смысл. Его непросто найти, но оказалось, что смысл этот глубже, чем мы могли себе представить до того, как побывали в лагере».
Георгий Мангакис, которого военная хунта Греции после пыток приговорила к восемнадцати годам заключения, жалел не себя, а своих мучителей:
«Я познал, что значит быть жертвой. Я смотрел в лицо своему истязателю — оно было страшнее, чем мое, кровоточащее и багровое от побоев. Его лицо было перекошено злобой — в нем не было ничего человеческого…
В этом противостоянии я был счастливее своего мучителя. Не я унижал, а меня унижали. Пусть я был избитым и страдающим, но мое нутро оставалось человеческим. А тем, кто издевался над заключенными, приходилось прежде подавить в себе все человеческое. Что из того, что они, одетые в форму, разгуливают с напыщенным видом, упиваясь собственной властью? Да, они считают, что боль, отчаяние, недостаток сна и еды — их орудия, которые позволяют им властвовать над другими. Но их торжество — не что иное, как деградация человека. Полная деградация. Мои мучения им дорого обошлись.
Не я находился в худшем положении. Я был человеком, который стонал от страшной боли. Но я предпочитаю быть страдающим человеком, а не мучителем. Сегодня я лишен радости видеть своих детей — как они идут в школу, как играют в парке. Но моим мучителям каждый день приходится смотреть в глаза своим детям».
В жизни австрийского психиатра, еврея Виктора Франкла, после пребывания в концлагере изменилось многое. Он осознал, что жизнь имеет смысл. Он увидел, что человек обладает внутренней свободой, которой никто и ничто не может его лишить. Он пришел к выводам, отражающим опыт и многих других узников:
«Жизнь в лагере показывает, что человек всегда имеет свободу выбора. Я видел достаточно примеров — нередко героических, —
