— Не такое, как это. Здесь живут воспоминания чужих людей, а не ваши. Здесь нет ничего, что напомнило бы вам об улыбке вашей матери, о ваших первых достижениях, о чем-то таком, что сделало вас счастливым или чем вы гордитесь.
— Вы всегда настроены так философски?
— Полагаю, что и вы поступаете так же. — Она внимательно на него посмотрела. — Но вы не любите делиться своими мыслями. Или намеренно исчезаете надолго, чтобы никогда не было возможности поделиться ими.
Он ничего не ответил, но откинулся на спинку стула и молча смотрел на нее.
В первый раз за все время она заметила, что он выглядит усталым. Глаза покраснели, на лице появились морщины, которых не было несколько дней назад.
— Что выделали прошлой ночью? — спросила она. — Кроме того, что избегали меня?
Ответа снова не последовало.
— Вы всегда пребываете в мрачном настроении, Маршалл, но сегодня — особенно. Выражение вашего лица заставляет меня думать, что ваши мысли не очень-то приятны.
— Придется следить за выражением лица.
— На вашем месте я не стала бы этого делать. Продолжайте исчезать. У вас это очень хорошо получается. А еще лучше — прятаться.
Она улыбнулась, но знала, что в ее словах звучало осуждение.
— Возможно, мне следует думать, что вы бросаете мне вызов. Наверное, я должна себя спросить: как мне сегодня ублажить Маршалла? Как заставить его улыбнуться?
— Я ценю ваши усилия, Давина, но, поверьте, в них нет необходимости.
— О! Я это уже поняла, Маршалл. — Она опять улыбнулась. — Однако признаюсь: я очень часто о вас думаю.
Зачем она это ему сказала? Но ведь он был ее мужем.
— Я могу предложить вам большое число тем, на которых вам лучше сосредоточиться, чем на моей персоне, Давина.
Она покачала головой, словно отметая его слова.
— Чепуха, — сказала она беспечно. — Я молодая жена, а женам положено думать только о своих мужьях. Во всяком случае, хотя бы короткое время. Я не сомневаюсь, что со временем я стану уделять больше внимания украшению Эмброуза или стану экспертом в составлении ежедневных меню. А возможно, как ваша мать, займусь садом.
Ее ответ его развеселил.
— А может быть, я не найду ничего более привлекательного, чем ваш кабинет. — Она подперла подбородок кулаком в ожидании хоть какой-либо реплики с его стороны.
Его реакция тотчас же последовала.
— Я могу показать вам ожерелье, принадлежавшее царице Двадцать второй династии, — сказал он с такой же неискренней улыбкой, с какой она смотрела на него.
Какие они вежливые и как раздражены друг другом. Во всяком случае, так ощущает это она. А он, возможно, считает это нормальным и обычным.
— Все, что угодно, лишь бы отвлечь мое внимание от вас? — спросила она, и улыбка исчезла с ее лица.
Он направился к противоположной стене комнаты и открыл шкафчик, который она до этого не замечала.
Когда он подошел, в его руках была золотая цепь, украшенная драгоценными камнями.
Он положил ожерелье на стол перед ней, словно это был подарок. Возможно, так оно и было.
— Эмброуз произвел на меня громадное впечатление, — сказала она, глядя на ожерелье. — И коллекция вашего отца тоже. Вы, очевидно, баснословно богаты.
Давина расправила ожерелье так, чтобы звенья цепи лежали ровно. В центре был драгоценный камень, вероятно, лазурит, в виде жука скарабея, оправленный золотом.
— Но я променяла бы любое богатство на брак, подобный тому, в каком жили мои родители.
Он по-прежнему молчал. Неужели ее искренность лишила его речи? Или она его напугала? Она взяла в руки ожерелье.
— Я думал о том, чтобы подарить вам всю коллекцию. Не все древности, — поправился он в ответ на ее недоуменный взгляд, — а драгоценности царицы. Мне показалось это уместным.
— Как можно владеть сокровищами, которым несколько тысяч лет? Они не могут принадлежать одному человеку. Это так же, как если бы ему одному принадлежали земля и небо.
Он не ответил, а лишь разгладил пальцем ожерелье на столе.
Она неожиданно схватила его руку, а когда он хотел вырваться, крепко ее сжала. Они оба знали, что он сильнее, но он позволил ей держать его руку.
Она осторожно отогнула один за другим его пальцы и увидела в середине ладони глубокий шрам круглой формы, но с неровными краями, будто он был ранен не один, а несколько раз. От этого шрама в разные стороны расходились похожие шрамы, но не такие глубокие.
— Расскажите мне об этом, — тихо попросила она. Она была удивлена, что до сих пор не замечала этого шрама. Но у него была странная привычка держать руки сжатыми в кулаки. Конечно, когда они занимались любовью, он их разжал, но в тот момент она не обращала на них внимания. — Это произошло в Китае?
— Да.
— Каким образом?
— Не важно.
— А сейчас все еще болит?
— Редко. — Он осторожно высвободил руку. — Не слишком сильно. Терпимо.
— В отличие от многих вы считаете терпимыми многие обстоятельства, Маршалл. Вы всегда были таким стоиком?
Его улыбка удивила ее.
— Я не считаю себя стоиком, Давина. Но не афиширую своих увечий, понимая, что они — цена за то, что я все-таки выжил.
Он отказывался считать себя героем, а свои действия оценивал самым суровым образом. Подобная скромность должна была бы считаться достоинством, но Маршалл доводил ее до крайности, отказываясь признавать, что в его поведении в Китае было что-то выдающееся или честное и благородное. Ведь его взяли в плен, и его миссия провалилась.
— Вы всегда так сурово все оцениваете? Мой отец называл это «соль и перец».
— Соль и перец? — не понял он.
— Это было его любимое выражение. Он говорил, что не все в мире либо черное, как перец, либо белое, как соль, что жизнь — это соль и перец вперемежку. Даже в самые лучшие времена к радости примешивается печаль, а в худшие бывают и счастливые моменты.
— Ваш отец никогда не был в Китае.
— Вам не надоело все время ездить по свету? Вы не жалели о том, что находитесь на службе у ее величества королевы? Что вы все еще дипломат?
Он посмотрел на свои руки и сжал их в кулаки.
— Я вряд ли являюсь примером успешного дипломата.
— Соль и перец, — напомнила она.
Он кивнул, но это был его единственный ответ.
В его взгляде сквозило нечто такое, чего она никак не могла понять. Осторожность? В первый раз ей пришло в голову, что, возможно, он никогда не расскажет всей правды о своем прошлом. Наверное, боль настолько велика, страдания так невыносимы, что он никогда и ни с кем с ними не поделится.
— Вы прелюбодействовали с ней?
— С кем? — не понял он.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
