копились и копились в душе, пока обида и печаль не превратились в гнев, и именно гнев я испытывала всякий раз, когда смотрела на него в школьном кафетерии или в окно, когда он приходил в особняк, чтобы заниматься двором и садом.
– Ты был моим другом. Я так и не поняла, что произошло тем летом перед старшей школой. В средней школе мы трое всегда были неразлучны. А затем вы с Дэйзи вдруг стали проводить время без меня. Строили без меня планы. Ее мать уехала из города, начались занятия в школе, и вы вообще перестали разговаривать со мной и завели новых друзей. Вы даже почти не смотрели на меня. Из-за этого я чувствовала себя ужасно.
Какое-то время он молчит.
– Я этого не хотел, – тихо произносит он наконец. – Я думал, что это ты не хочешь с нами общаться. Я всякий раз спрашивал Дэйз, пойдешь ли ты с нами, и она всегда отвечала, что ты занята или не хочешь. Я думал, что сделал что-то не так, что я в чем-то виноват.
– Она так говорила? – В моем голосе звучит боль, я не могу собраться с силами и скрыть ее. – Ты придумал это, чтобы спасти свою задницу? Брось, будь искренним.
– Я говорю совершенно искренне! – Он смотрит на дверь и понижает голос: – Наверное, я тогда и впрямь думал, что это странно. Я всегда считал, что мы трое отлично ладим и очень подходим друг другу. А затем мать Дэйзи сбежала, и у нее никого не осталось. А ты… казалось, у тебя было все. Вот я и решил – не все ли равно, если в твоем кругу будет одним другом меньше, особенно если все то, что говорила Дэйзи, было правдой?
– Но это была неправда.
– Я этого не знал. Я не знаю, почему она лгала, что имела против тебя. Но общаться с вами обеими было невозможно, поэтому…
Я договариваю за него:
– Ты выбрал ее.
Теперь он лежит на боку и трясет меня, чтобы я посмотрела на него.
– Я действительно думал, что ты этого хочешь. Я не знал, что этого хочет только Дэйзи. Прости меня, Лили.
Я молчу, стараясь не встречаться с его умоляющим взглядом, чтобы он не увидел слез в моих глазах. Он отпускает меня и, перевернувшись на спину, смотрит в потолок. Можно подумать, там есть что-то интересное, раз уж мы так часто глядим в него, но нет, он выглядит так же, как любой другой. Белый и скучный.
– Ты права, – тихо говорит Лео.
– Я часто бываю права, так что тебе придется уточнить в чем.
– Я подпевала.
Я смотрю на него и успеваю заметить, как он с усилием сглатывает.
– Я не знаю, почему у меня не получается просто… постоять за себя или за кого-то другого. Мне кажется, я так боюсь высказаться против, боюсь, что люди почувствуют ко мне неприязнь и не захотят со мной общаться, что я просто делаю все, что они хотят. – Он делает короткий выдох. – Я не могу сказать «нет». Когда кто-то протягивает мне выпивку, или предлагает попробовать его перепить, или дает вейп, я просто иду у других на поводу. Чаще всего мне не хочется этого делать, но я всегда всем говорю «да». Я боюсь, что иначе никто не захочет иметь со мной дела.
Такое признание можно сделать только в темноте. И оно ошеломляет меня. Лео всегда был душой компании, стоящим в центре любой вечеринки, любого приятного времяпрепровождения. И мне никогда не приходило в голову, что, возможно, на самом деле ему вовсе не хочется играть эту роль.
– Опыт подсказывает мне, что если люди не желают принимать тебя таким, каким тебе, как ты чувствуешь, необходимо быть, то, значит, они общались с тобой не потому, что искренне тебя любят, – наконец говорю я, и это урок, который мне пришлось усвоить на собственном горьком опыте.
– Именно это мне и нравилось в бабушке, – говорит он. – Нас сближало то, что нам обоим приходилось ломать комедию. По субботам я опаздывал на работу, потому что накануне здорово надирался, и она могла уволить меня тридцать раз. Но она этого не сделала. Она всегда угощала меня пирожными с начинкой из взбитой рикотты из кулинарии, потому что знала, что я их люблю. Мы просто сидели, ели и разговаривали. Играли в шахматы и загадывали и разгадывали загадки. Она понимала меня. Куда лучше, чем меня когда-либо понимали родители.
– Она понимала всех, – говорю я, подумав о Куинн, чувствующей, что ей необходимо уехать, и о Калебе, ощущающем себя одиноким. Бабушка видела их насквозь, как она всегда видела и меня. В том числе и поэтому люди любили роузтаунские вечеринки – она создавала атмосферу, позволявшую забыть о тяготах.
Возможно, я сейчас понимаю Лео гораздо лучше, чем мне бы того хотелось. Мне все еще больно оттого, что он выбрал Дэйзи, а не меня, но сейчас я лежу рядом с ним.
– Мне жаль, что тебе приходится изображать того, кем ты не являешься. Иногда со мной тоже так бывает.
Он ошеломленно смотрит мне в глаза:
– Не может быть. Такое действительно бывает с тобой, бесстрашной Лили Роузвуд, у которой такой вид, будто она может испепелить мир одним свирепым взглядом? Ни за что не поверю.
– Ну, мне приходится держать марку, не так ли? Я же Роузвуд.
– Что-то подсказывает мне, что Роузвуды обычно не останавливаются в отелях сети «Холидэй-инн».
Я смеюсь, и он просит меня вести себя потише.
– Извини.
Я закрываю рот рукой, чувствуя, что мне стало намного легче. Мне ужасно хочется наорать на Дэйзи за всю ее ложь и старания отгородить от меня Лео, но это может подождать до тех пор, пока я не отыщу пропавшее состояние. По крайней мере, теперь мне кажется, что я вновь обрела старого друга.
Какое-то время мы молча ждем, но, похоже, к счастью, мой смех не достиг ушей его матери.
– И да, ты прав. Обычно мы не останавливаемся в отелях сети «Холидэй-инн». И не спим на полу.
– Тут имеется отличная кровать, – напоминает он.
– Да, отличная, – сонно повторяю я. – Ты можешь остаться со мной на полу при условии, что не будешь нарушать границу. – Я снова беру с пола сырный крекер и кладу его на одеяло между нами. – Это барьер, пересекать который нельзя.
У меня слипаются глаза. Меня окутывает тьма, и я не знаю, действительно ли Лео произносит эти слова или же это сон:
– Как скажешь, Лили Роуз.
