Читаем без скачивания Пантера: время делать ставки - Наталья Корнилова

Под туманным словом «никто» я понимала преимущественно моего драгоценного работодателя, Родиона Потаповича Шульгина.

Впрочем, меры, призванные огородить меня от всего мира, оказались все же недейственными в отношении Альберта Эдуардовича Сванидзе, которого я не без оснований считала едва ли не самым несносным человеком, которого когда-либо знала. Он очень любил моралистику и все свои длинные речи начинал с одного из коронных вступлений: «видишь ли, какая штука», «сейчас я поясню свою мысль» и — «сказав А, нужно говорить и Б». Альберт Эдуардович любил длинно и витиевато говорить, беда состояла только в том, что оригинальными его речи казались только самому г-ну Сванидзе. Так, Альберт Эдуардович вполне серьезно мог пояснять, что Волга действительно впадает в Каспийское море, что Останкинская башня довольно высока, а Земля вращается вокруг Солнца.

Несмотря на то что Волга впадала туда, куда надо, а град представлял собой разновидность осадков, Сванидзе мог не замечать очевидного и в быту был совершенно несносен. Он мог ковыряться вилкой в зубах, рассуждая о биноме Ньютона, и с очаровательной рассеянностью кидать в стену обувь, говоря о Микеланджело и Ренессансе.

Альберт Эдуардович имел весьма своеобразный взгляд и на современное искусство и без доли иронии мог комментировать, скажем, песенку из «Мэри Поппинс, до свиданья!» следующим замечательным образом:

— «Это было прошлым летом, в середине января…» Ну что же, вполне допустимо. Скажем, в Южном полушарии лето приходится как раз на декабрь, январь и февраль. По статистике, январь — самый жаркий месяц австралийской провинции Виктория, среднемесячная температура — двадцать четыре градуса по Цельсию. А еще есть Фаренгейт. «В тридесятом королевстве, там, где нет в помине короля…» Ну что же, тут такая штука: в Канаде и Австралии нет короля, и вообще они республики, но номинальной главой этих стран является королева Великобритании.

Вот этого чудесного индивида и угораздило поехать в Сочи в одно время со мной.

Хорошо еще, что я напоролась на него в предпоследний день отпуска. Если бы это случилось раньше, весь отдых был бы загублен на корню.

Я встретила его возле аэропорта, где собиралась брать билеты на рейс до Москвы. Альберт Эдуардович с чрезвычайно озабоченным видом поедал мороженое и крутил головой по сторонам. Одно из этих движений и стало для меня роковым: Сванидзе приметил меня.

Он широко раскинул руки и полез обниматься, деловито выговаривая:

— Чрезвычайно рад тебя видеть, Мария. Ты на отдыхе? — И хотя было прекрасно видно, что да, я на отдыхе, он продолжал развивать эту плодотворную тему: — По всей видимости, ты выбралась отдохнуть, что следует из твоего курортного одеяния и этого южного загара. Давно из Москвы? Я вот с неделю. Правда, я не загорал: боюсь ультрафиолета. Он некоторым образом вреден для моей кожи. Вот такая штука.

— Я иду брать билеты на самолет, Берт, — довольно сухо сообщила я. — Собираюсь домой.

— На самолет? — переспросил Сванидзе, и его длинное носатое лицо скривилось так, словно он раскусил зеленого и весьма неаппетитного клопа, обитающего в малиннике. — На самолет?

— Ну да.

— Видишь ли, Мария. Тут такая штука. Я, некоторым образом, не переношу самолеты. Понимаешь, бывают различные фобии, например, агорофобия — боязнь открытого пространства, арахнофобия — страх перед пауками, ксенофобия — неприязнь к чужим… — Он замкнул укороченный алфавитный перечень фобий раздавленным смешком и подытожил: — Словом, у меня тоже имеет место быть фобия. Я боюсь авиаперелетов. Тут нет ничего постыдного, — поспешно добавил он, словно я уже успела упрекнуть его в этой слабости, — между прочим, известный голландский футболист Деннис Бергкамп тоже не летает самолетами, за что и получил прозвище Нелетучий Голландец. Так что я никак не могу лететь на самолете.

— Я, верно, чего-то не понимаю… но только я собралась брать билет себе, а не тебе. Так что тебя никто не заставляет лететь самолетом, — ответила я. — Ты вполне можешь поехать поездом или даже теплоходом.

— У меня морская болезнь, — объявил Сванидзе. — Так что теплоход тоже отменяется. Я думаю, мы поедем поездом.

— Мы? — переспросила я. — Ты тут не один? С подругой, с другом?

Он засмеялся:

— А, это была шутка? Я тоже люблю пошутить. Только когда дело не касается воздушного транспорта. Поехали, — он взял меня под руку.

— Куда?

— На вокзал, — ответил он самым уверенным тоном, — брать билеты на поезд.

— Но я вовсе не собиралась ехать поездом! — запротестовала я. — Я полечу самолетом и…

— По статистике, — перебил меня Сванидзе, — по статистике авиация является вторым по опасности видом коммуникаций. На первом месте автотранспорт, а на третьем — речное и морское пароходство. Железнодорожный транспорт, да будет тебе известно, наиболее безопасный из всех. По статистике, из ста миллионов пассажиров железных дорог гибнут всего лишь шестьдесят три! Сама подумай: шестьдесят три. В авиации показатель виктимности, то есть количество жертв, на несколько порядков выше.

— Да что мне до виктимности, я собира…

— И напрасно! — назидательно прервал меня Сванидзе. — Совершенно напрасно, скажу я тебе. Особенно после одиннадцатого сентября, а сейчас уже шестое, террористы могут повторить свои акты.

— Знаешь что, Сванидзе, — смеясь, сказала я, — не знаю, о каких актах ты говоришь, но желаю тебе катиться по своей железной дороге и не попасть в число тех шестидесяти трех неудачников, о которых ты так красноречиво говорил!.. А я — за авиабилетами.

Любой другой отступил бы. Но Альберту Эдуардовичу чуждо было такое понятие, как деликатность. Он мыслил по какой-то замкнутой самодостаточной схеме и не желал из нее выбиваться.

— Маша, — терпеливо сказал он, — ты сама не понимаешь, что делаешь. Если я уж встретил тебя здесь, то я некоторым образом отвечаю за тебя перед Родионом Потаповичем. Понимаешь? Если с тобой что-либо случится, как я смогу потом смотреть ему в глаза? А ведь по долгу службы мне приходится делать это довольно часто.

Он серьезно глядел на меня немигающим взглядом. На лбу горбились вдумчивые морщинки и бугорки.

Есть такая разновидность людей, которым ну невозможно отказать. Они так безыскусственно и искренне навязывают вам свою обременительную и в общем-то совсем ненужную заботу, что не находишь в себе сил сказать «нет». Как будто, сделав это, отказав, ты нанесешь смертельное, непоправимое оскорбление.

Альберт Эдуардович Сванидзе был именно из таких людей. Сгорбив свое длинное узкое тело и нависнув надо мной, он буравил меня глазами. Весь его облик выражал такую основательность и фундаментальную предусмотрительность, что я махнула рукой и выговорила:

— Куда ж нам от тебя, Берт? Ну… поехали к твоим железнодорожным кассам. А где твой пресловутый спутник или спутница?

— Ты, — коротко, вопреки обыкновению, ответил он.

Я только покачала головой и уклонилась от правой руки Сванидзе, в которой тот держал мороженое, немилосердно меня пачкавшее.

Я еще надеялась, что нам не удастся взять билетов, с тем чтобы мы оказались в одном купе со Сванидзе. В такое время года на поезд по маршруту Адлер — Москва билет достать обычно очень сложно, тем более два в одном купе. Но я не учла того момента, что Альберт Эдуардович Сванидзе состоял на основательной работе в московской окружной прокуратуре и имел на этот счет соответствующий краснокожий документ. Так что билеты он получил без особого труда.

Мне осталось только развести руками и поблагодарить за заботу.

Но оказалось, что общество любезного Берта Эдуардовича, человека в общем-то хорошего и доброго, если отставить в сторону его чудовищную несносность и склонность к тягучим рассуждениям, — еще не самое тяжкое, что выпало на мою долю в эту поездку.

В наше купе вселилось семейство бедных родственников, числом в три человека: отец, мать и сын.

Главный плюс этого соседства состоял в том, что это были не мои родственники. Бог миловал!.. Если бы я состояла в родстве с подобными индивидуумами, я бы предпочла прописаться на Северном полюсе, лишь бы свести вероятность встречи с ними к нулю. Всю дорогу они вели невероятные по тупости диалоги сродни вышеприведенному о бутербродах, колбасе и печенье.

В купе ехали двое из упомянутых родственников: мать и сын. Отец приходил из соседнего купе и, как говорится в бессмертном романе «Двенадцать стульев», воздуха тоже не озонировал. Лежа на верхних полках, мы с Бертом только успевали переглядываться.

На фоне данных попутчиков Сванидзе казался мне лучшим из людей.

Наш первый речевой контакт состоялся на исходе пятого часа поездки и был обусловлен необходимостью ужина. Сванидзе спустился с верхней полки и стал молча (что для него неслыханная редкость) раскладывать взятые в дорогу съестные припасы, завернутые в несчетное количество мешочков и газет. Шушукающееся семейство замолкло и взирало на Берта с той пугливой подозрительностью, с какой мышь выглядывает из норки, обозревая приближающегося кота. Мать семейства спрятала бутерброды. Отец прекратил рассуждение о проводниках и опасливо захлопнул рот, верно, боясь сказать лишнее. Сын вжал голову в плечи.