Читаем без скачивания Восточные Отцы IV века - Георгий Флоровский

Св. Григорий с особенной подробностью останавливается на объяснении созерцания Моисея в расселине скалы (Исх. 33:18–23). Моисей просит Бога показать ему Славу Его, открыть ему путь Свой. «И глас свыше», объясняет Григорий, «соглашается уступить желанию просящего и не отрекается даже присовокупить ему благодати, но при этом и вводит в отчаяние, обявляя, что просимое не вместимо для жизни человеческой». Моисей видит только «задняя Божия», видит Бога только сзади… Разумеется, конечно, нечто иное и высшее. Это значит, что истинное Богопознание есть следование за Ним, «а идущий во след видит сзади»… — Таким образом, говорит Григорий, «Моисей, нетерпеливо желающий видеть Бога, научается теперь, как можно увидеть Бога, — что это значит идти вслед Бога, потому что мимохождение Божие означает ведение во след». И поэтому может видеть водимый Путеводителя. «А кто в движении уклоняется в сторону или направляет взор, чтобы видеть ведущего в лицо, тот пролагает себе иной путь, а не пролагаемый Вождем». Бог говорит Моисею: лицо Мое не явится тебе, — это значит, объясняет Григорий: «не становись лицем к лицу перед ведущим, потому что тогда шествие твое непременно будет в противоположную сторону, — доброе не в лицо смотрит доброму, но следует за ним». Потому и говорит Бог, что нельзя человеку увидеть лицо Его и остаться в живых. Ибо увидеть лицо Божие значит зайти Богу навстречу, т. е. идти не за Ним, а напротив, — и вопреки добродетели смотрит порок… Подобным образом Григорий объясняет и другие подробности библейского рассказа. Бог ставит Моисея на камне, — а камень есть Христос, всесовершенная добродетель. И Бог ставит Моисея не для стояния, но для движения. Ибо «кто восходит, тот конечно не стоит, и кто стоит, тот не восходит». Но восходит тот, кто тверд и непреложен в добродетели. И Бог благоволит к Моисею именно за то, что он «не имеет удовлетворения в добре, но всегда стремится к большему». Бог является Моисею, но не обещает успокоения или насыщения. И, прибавляет Григорий, — «Бог и не показал бы Себя своему служителю, если бы все видимое было таково, что могло бы успокоить вожделение взирающего»… В самой бесконечности стремления открывается уподобление Божественной бесконечности. И еще выше познание этой бесконечности, воля к бесконечности. Все о Боге умопредставляемое простирается в беспредельность и нескончаемость. Отсюда вечное искание. И «исхождение из того, в чем пребываем, делается вхождением в превысшие блага»… Однако не напрасное, но всегда находящее искание. «Душа по причастии превосходнейшего становится непрестанно выше самой себя, и, возрастая, не останавливается в возрастании». «Добро, которого она причастна, пребывает неразрывно с ней, — и душа, все более и более причащающаяся, наравне с тем находит оное в преизбытке»… Отсюда томление и муки любви, на высотах еще сильнее, чем в начале пути. «Ибо таково причастие божественного блага», замечает Григорий, «что в ком оно бывает, того делает большим и более восприимчивым, будучи им воспринимаемо в приращении силы и великости, так что питаемый всегда растет и никогда не прекращает расти». И в соединении с любимым душа томится вожделением большего, — «и сего достигши, снова сетует, как имеющая нужду в благе, огорчается и затрудняется, как не получившая еще предмета своего вожделения». Любимый все ускользает из «объятия помыслов», и напрасно старается удержать его душа. Взысках Его и не обретох, — «ибо непременно оказывался Он выше и вне образов и понятий, убегал от приближения мысли»… «Простирает руки к ключу, отверзает вход, ищет неуловимого, зовет недостижимого… И ищущая необретаемого, призывающая Того, Кто недостижим для всей значительности именований, узнает душа от стражей, что любит она недостижимого, вожделевает необъятнаго. Они то некоторым образом бьют и язвят душу безнадежностью желаемого, когда признает она, что вожделенное есть несовершенное и неуслаждающее добро. Но верхняя риза печали (и сомнения) снимается сознанием, что преуспевать всегда в искании и никогда но прекращать восхождения есть истинное наслаждение желанным, когда непрестанно пополняемым вожделением порождается новое вожделение высшего. Посему, как скоро снимается верхняя одежда безнадежности, и душа видит, что превосходящая чаяния и неописанная красота Возлюбленного во всю вечность веков обретается всегда все более совершенною, — тогда приходит в сильнейшее желание, и чрез дщерей иерусалимских открывает Возлюбленному расположение сердца, — что, приняв в себя избранную стрелу Божию, уязвлена в сердце острием веры, смертельно устрелена любовью». А по слову Иоаннову «Бог есть любовь»… Так говорит св. Григорий о томлении верующей любви в своих толкованиях на «Песнь Песней» — Вершина пути есть некое «божественное и трезвенное упоение», «иступление ума», — экстаз. И при том экстаз безмыслия, — созерцание вне понятий и вне образов, — экстаз без видений. Описание экстатических состояний у Григория Нисского находится в несомненной связи и зависимости от Филона и его теории богопознания. Но это не есть простое заимствование или подражание. Св. Григорий в филоновских терминах описывает свой личный и интимный мистический опыт, — опыт, подобный которому имел и Василий Великий, и другие аскеты IV-го и позднейших веков. И при том это мистика Христа, а не Логоса, — как то было у Климента Александрийскаго и у Оригена. Песня Песней для Григория книга о Христе. И это не только очерк мистической теории, но прежде всего интимный мистический дневник, в несоответственной форме экзегического трактата.

На высотах сверхумного созерцания душа соединяется с Богом, уподобляется ему, живет в Нем, «уподобляясь неприступному естеству чистотою и бесстрастием». Это некий таинственный брак души, ее «бесплотное, духовное, невещественное сочетание с Богом». И в нем полнота благ и блаженства». И когда сие совершилось начинается взаимное перехождение одного в другое, и Бог бывает в душе, и душа так же преселяется в Бога»… Эта жизнь в Боге неописуема и неизреченна. И великие тайновидцы не могли описать своих созерцаний, не могли рассказать о виденных ими таинствах рая, — «хотя услышит кто несказанные глаголы», замечает св. Григорий, «понятия о Боге пребудут невыразимыми»… О существе Божием, о самом Боге, «каков Он по природе», нельзя говорить в понятиях и словах. Они несоизмеримы с божественным бытием. Божественное бытие превосходит «всякое познавательное примышление», «выше всякого выше»… Ибо, говорит св. Григорий. — «подлинное сущее есть истинная Жизнь, — сие же недоступно ведению»… Логическое познание статично и именно потому недостаточно для «богословского таинства». И Григорий решается сказать: всякое понятие о Боге есть кумир, идол, обманчивый образ, έidolon. «Всякое понятие, составляемое по естественному уразумению и предположению, согласно с каким-нибудь удобопостижимым представлением, созидает Божий кумир, а не возвещает о самом Боге». Понятия человеческого ума слагаются на основе созерцания и изучения видимого, тварного мира, и они становятся пустыми, когда ум возвышается за пределами тварного естества. «Ибо велико и непроходимо расстояние, отделяющее несозданное естество от всякой созданной сущности». — Бог выше всякого имени. Бог не имеет собственного имени, «естество неопределимое не может быть объято никаким словом, имеющим значение имени», — говорит Григорий. Ибо всякое имя, всякое понятие предполагает ограниченность и определенность. Но Божественное бытие бесконечно и беспредельно, и потому неопределимо. «О бытии сего естества мы знаем, но, что касается до наименования, которым бы во всей силе обнималось неизреченное и беспредельное естество, мы говорим, что его или совершенно нет, или оно нам вовсе неизвестно»… Божественная сущность не может быть постигнута через выделение отличительных и характерных признаков. Божественная природа проста и бесконечна… Она выше всякого начала, не представляет признаков своего собственного естества: ибо наисобственнейший ее признак тот, что ее естество выше всякого представления об отличительных свойствах. В созерцании Божественного бытия уму человеческому не на чем остановиться, неоткуда начать: «как некое обширное море, оно не дает никакого знака, указующего на какое-либо начало». Потому здесь безусловная грань для умозаключений. «Ибо в рассуждении Его не представляется ничего, — ни времени, ни места, ни цвета, ни очертания, ни вида, ни объема, ни количества, ни протяжения, ни иного чего именующего, именования, вещи или понятия». Созерцательная мысль непрестанно движется, никогда не достигая. «Простота догматов», говорит св. Григорий, «предполагает, что Бог не может быть охвачен ни именем, ни понятием, не иной какой постигающей силой ума, что Он пребывает выше всякого не только человеческого, но даже ангельского и премирного постижения, что Он неизглаголен, неизречен, превыше всякого означения словом, — и имеет одно имя, которое служит к познанию его собственного естества, — именно, что Он один паче всякого имени»… В мышлении о бытии Божием должно простираться в бесконечность. Слов не хватает. «Одно есть имя, означающее божественную сущность, — говорит Григорий, — именно самое удивление, неизреченно возникающее в душе при мысли о Ней»… И душа умолкает, — «настает время молчать и содержать в тайне сознания неизъяснимое чудо оной неизглаголенной силы»… Было бы прелестью и обольщением домогаться и любопытствовать о неизреченном Естестве, искать собственное Имя Божее. Миро излиянное имя Твое (Песнь II. I. 2.), — о Божественном мире можно судить по благовонию испарений, но выше всякого имени естество таинственнаго мира. «Ведаем высоту славы Покланяемаго из того самого, что не можно обнять помыслами, заключая о несравнимом величии», заключает св. Григорий.