Олег захлопнул за собой ляду, притоптал кольцо, чтобы не спотыкаться.
— Узнаю хозяйственных полян! Говорят, где пройдет один полянин, двум иудеям делать нечего.
Она остро взглянула ему в глаза, вспыхнула, но с великим трудом удержалась, хотя глаза метали черные молнии, а в воздухе мгновенно запахло грозой.
— Я в это не верю, — ответила она очень сдержанным голосом.
Единственное окошко было широкое, через него виднелись чешуйчатые крыши, похожие на спины растолстевших смоков. Слева выступает край постоялого двора, слышно, как неумолчно бухает молот, сквозь ветхую крышу кузни полыхает багровое пламя, поднимает сизый дым. Олег потянул носом, пахло железной окалиной — коваль выжигал из железа сырь.
Бедно одетый, но увешанный оружием, как священное дерево оберегами, худой мужичонка потащил через двор лошаденку. Под ногами у него греблись куры, расклевывали еще теплые конские каштаны, с истошными криками разбегались в последний момент, хлопая крыльями и обязательно стараясь перебежать дорогу перед лошадью.
Гульча брезгливо копнула носком сапога ворох старых шкур, услышала смешок пещерника. Она нахмурилась, села и решительно начала стаскивать сапоги.
— Жалкое племя, — пробурчала она. — Подвижника на цепь. Ну, пусть сам себя на цепь — какая разница?
— Разница большая, — сказал он насмешливо. — Очень...
— Все равно, — сказала она упрямо, — мне его жаль!
Он лег, разбросал усталое тело на мягких шкурах. Ему тоже было жаль этого нестареющего крылатого богатыря. Потык был на особинку среди нелюдимых сыновей Велеса — веселый, крылатый, охотно покидающий родной Лес ради приключений в других странах. Далеко заносили его крылья! У многих народов остались легенды о крылатом богатыре. По возвращении Потык все так же славно служил Городу: поднимался в воздух при виде орла или слишком крупного ворона, который мог быть злым колдуном... Но сколько было великих богатырей в славянской земле? Как песка— на берегах рек. Не упомнить, да кто старается? Воинские подвиги — обычное дело, всяк горазд. Это другим народам в диковинку. Славяне чтят именно духовный подвиг.
Вообще слово подвиг применяется лишь к тем, кто сумел победить зло в себе, принес мир людям, сумел смирить свой гордый нрав, не хвататься за меч при каждом случае... И подвижниками зовутся не силачи, убившие многих врагов, великанов, драконов, волшебников, а подвигшие людей на мир, счастье, ласку к ближнему...
Он чувствовал, что засыпает, на грани сна начали плавать светлые пятна, потом медленно высветился странный щит: заостренный книзу, яркий, блестящий. На красном радостном поле щита стоял человек в белой хламиде. За спиной у него были большие белые крылья, в руке ярко блестел огненный меч. Сердце Олега радостно стукнуло, он спросил шепотом, еще не веря себе:
— Это... Потык?
Далекий голос ответил медленно, с паузами, но Олег слышал все, это был его голос, собственный, только не житейский, а вещий:
— Не похож?.. Мир будет другим... Исчезнут смоки, змеи, василиски, грифоны, аримаспы, придут другие чудища — неведомые. Город будет другим, все другое, но слава останется, имя останется... останется имя и слава Михайлы Потыка — вечного защитника бессмертного Города!
В этот момент его толкнули, видение померкло во тьме. Гульча потрясла за плечо:
— Что с тобой?.. У тебя был глупо раскрыт рот и вытаращены глаза!
— Я храпел? — спросил Олег.
— Нет, но...
— Женщина, не тряси меня, если не храплю и тебя не беспокою. Иначе продам первому встречному или обменяю на пряжку, которую ты все никак не соберешься пришить!
ГЛАВА 10
Когда он проснулся, освеженный коротким полуденным сном, Гульча сидела возле окна надутая, как совенок, держа палец во рту. Губы ее распухли, в глазах блестели слезы. На коленях лежал широкий пояс пещерника, пряжка была пришита дратвой — толстыми суровыми нитками. Ладони Гульчи были в смоле — пропускала через нее дратву, просмоленные нитки дольше выдержат, не порвутся в сырую погоду.
Чувствуя себя виноватым, Олег быстро оделся, сказал бодро:
— Спустимся поесть?
Она покачала головой. Запруда в глазах не выдержала напора, слезы хлынули двумя ручейками. Олег взял ее за руку, заставил вытащить палец — распухший, исколотый, капли крови тут же начали выступать крохотными точками.
— Теперь распухнет, загниет, — объявил Олег. — Придется отрезать. Потом всю руку...
Она всхлипнула, бросила ремень ему под ноги. Олег поднял, обернул вокруг пояса, с удовольствием застегнул пряжку. Прошелся, надувая живот, пробуя крепость шва, сказал веселым голосом:
— Терпимо. Ладно, продавать пока не буду! Пойдем поедим.
— Не хочу, — всхлипнула она. — Все ругаешься, ругаешься...
— Еще и бить буду, — пообещал он.
Гульчачак размазывала кулачками слезы, а он уже тащил ее вниз по лестнице. Корчма была в самом низу, а по дороге через поверхи Олег насмотрелся на купцов и знатных мужей, которые занимали комнаты почище и получше.
По дороге Гульча, все еще сердясь, отказывалась идти, пока не посмотрит на своих коней. Олег не спорил — надо давать женщине одерживать верх в мелочах. Так, говорят, старые волхвы лютых ведьм превращали в горлиц.
Кони с хрустом жевали овес, ясли были полные, вода — свежая. Олег полагал, что Гульча удовольствуется и они пойдут в трапезную, но она неожиданно вывела своего вороного, заявила:
— Хочу осмотреть город. Мы, миссионеры, интересуемся каждым племенем!
— Опасно, — предостерег Олег. — Здесь много заморских купцов, народ к ним привык, но для киевлян ты — баба в штанах и на коне. Это диво большее, чем смок.
— Меня называли поляницей. Значит, здесь знают женщин-воинов, амазонок. У меня быстрый конь, острый кинжал. Я не выгляжу слабой, верно?
Олег посмотрел на нее долгим взглядом, кивнул:
— Как знаешь. Я завтра-послезавтра еду дальше.
— Я это учту, — ответила девушка высокомерно.
Конь пошел игриво боком, она подобрала поводья, вихрем вылетела за ворота. На улице кто-то заорал возмущенно, далее Олег услышал лишь дробный стук копыт.
Он задумчиво покачал головой, отправился в корчму. Народу было меньше, соберутся к вечеру, и он поел быстро, без помех, разговоров интересных не услышал. Все еще в задумчиво-потерянном состоянии духа вернулся на чердак, долго раскладывал обереги, гадал так и эдак, но ничего путного не выходило, один оберег опровергал другой.
Быстро наступил вечер, Гульчи все не было. Олег, начиная тревожиться, подошел к окну, пытаясь высмотреть одинокую всадницу. На соседних крышах дрались вороны, к ним подбирался, прижимаясь брюхом к выструганным деревянным черепицам, тощий кот. Небо темнело, бледный серп луны постепенно наливался зловещим блеском.
