мог понять, как к нему по-настоящему прийти. Ему кажется, вот он уже подошел совсем близко. Сейчас станет понятно, как все это возможно. Но вот пришел ли? Или это еще не конец? Еще пара шагов? Оттого он всегда оказывается героем кафкианского «Замка», который больше похож на человека, который видит препятствия, но не видит цели, а не наоборот.
Впрочем, фундаментальная догадка о том, что составляет главное препятствие для веры, у него была. История, как Авраам подтвердил свою веру и заново обрел сына, так трудна и непонятна, потому что в библейском изложении отсутствует главное общее для нас препятствие – страх[175]. А Кьеркегор не мог недооценивать страх.
«Я никогда не испытывал недостатка в мужестве»[176], – пишет он, но история Авраама пугает и гложет. В своих размышлениях Кьеркегор подступает к черте, которую не может перейти: впереди сплошные противоречия и страх. Вся эта история, говорит он, – это «парализующий парадокс»[177].
Единственного и долгожданного сына Исаака Авраам должен был принести в жертву Богу – три дня они взбирались на гору, где Авраам уже занес было над ним нож, как вдруг услышал голос Бога, который отозвал свой приказ, потому что увидел, что Авраам готов ради Бога отказаться даже от сына (Быт. 22:1–19). Но не само драматическое напряжение этой истории было трудно для Кьеркегора. С точки зрения этических категорий, пишет он, это, конечно, было бы убийство, значит, Авраам – убийца. Как же вышло, что в конце он становится еще более сильным – его вера совсем не пошатнулась, а в чуть было не утерянном сыне он, вопреки всему, обретает даже бо́льшую радость: «То, что для Авраама было самым легким, для меня оказалось бы тяжелее всего – вновь обрести радость в Исааке! <..> Он [Авраам] верил силой абсурда; ибо все человеческие расчеты давно уже кончились»[178].
Чтобы хоть как-то пояснить это себе, Кьеркегор выдумывает различение между «рыцарем веры» и «трагическим героем». Трагический герой с некоторым надрывом может пожертвовать собой ради всеобщего, то есть этических законов. Того, как люди рассудили, как же в этом мире правильно жить. Трагедия же в том, что отречение от себя совершается якобы для того, чтобы подтвердить реальность всеобщего. Я есть только часть всеобщего, оно больше меня и управляет мной. Оно решает, что последует за каждым выбором в моей жизни.
Впрочем, в этом он чувствует фальшь. Трагические герои хоть и привлекают всеобщее внимание своим надрывом и бурным переживанием трагедии, но внутреннее их расположение, говорит Кьеркегор, во многом лишь эстетическое: «…красиво и благоприятно быть единичным индивидом, который сам перевел себя внутрь всеобщего, который, так сказать, готовит чистое, изящное и, насколько это возможно, свободное от ошибок издание себя самого – издание, доступное для чтения всех; он знает, насколько это освежает, когда ты наконец становишься понятным себе самому во всеобщем»[179]. Трагический герой быстро заканчивает свою миссию. Он выбрал всеобщее, и, кроме отдающей эхом боли от надрыва, ничего более трудного ему уже не нужно переживать.
Альтернатива такому внутреннему расположению – рыцарь веры, и это Авраам. Он выбрал не всеобщее, а бесконечное самоотречение и поэтому всегда «остается без сна, ибо его постоянно испытывают, и в каждое мгновение для него сохраняется возможность в раскаянии вернуться ко всеобщему»[180]. Рыцарь веры выбирает, таким образом, не этическое, данное в мире и структурирующее его для нас, а бесконечное движение к Абсолюту, которого в мире нет, из перспективы самого мира в него можно только верить. Именно в этом трагический герой себя как субъекта теряет, а рыцарь веры – обретает.
Для Кьеркегора то, что делает Авраам, – абсурд и парадокс. Как может получиться так, что один человек – что человек сам – может перешагнуть то, что все прочие возвели во всеобщее? «Парадокс веры таков: единичный индивид выше, чем всеобщее»[181]. Как возможно, что человек способен определить себя «к Абсолюту»[182]? А не напротив – из того, что есть всеобщее, заключить о существовании Абсолюта? В мире, где мы видим только причинно-следственные связи, которые еще и выстраиваются по принципам, которые нам кажутся совершенно несправедливыми, не может быть ничего сообщающего, что может быть иначе.
Единственное, что могло бы привести к тому, чтобы на ход вещей влияло что-то, кроме самого мира и его законов, – это бесконечное самоотречение. Но и тут трудность. Чтобы совершить самоотречение, человек – Авраам – сначала должен был осознать себе кем-то, пусть отцом Исаака. Абсолютная ценность его деяния, таким образом, состоит в том, что он обретает мир и покой, когда перемещает свой внутренний центр из мира в Абсолют: «В бесконечном самоотречении заложены мир и покой <..>. Бесконечное самоотречение – это та рубашка, о которой говорилось в старой народной сказке. Нить ее прядется среди слез, ткань отбеливается слезами, рубашка шьется в слезах, но она и защищает лучше, чем сталь и железо. Несовершенство этой народной сказки состоит в том, что она допускает, будто некто третий может готовить ткань. Тайна жизни заключена в том, что каждый должен сам шить себе такую рубашку»[183].
Упоминание сказки Андерсена «Дикие лебеди» не случайно. В ней принцесса Элиза, проклятая злой мачехой, ткет рубашки из крапивы своим братьям, чтобы освободить их от колдовства и превратить из лебедей в людей. Одно из условий – молчание. Как в молчании шел Авраам на гору, так и Элиза, уверенная, что, жертвуя собой как принцесса и как сестра, сотворит чудо, безропотно сделает то, что на самом деле не дает никаких гарантий. Одной только верой – таково прочтение сказки Кьеркегором – ей удается снять колдовство, и в конце все обретают счастье в мире, в котором ничего не говорило, что это счастье возможно.
Вера, таким образом, оказывается способом обратиться к Абсолюту, покинуть область причинно- следственных связей. Парадокс заключается же в том, что, только признав эти связи главенствующими в мире, можно отказаться от них таким образом, что влияние Абсолюта на мир станет явным.
Едва ли Кьеркегор был знаком с небольшим текстом Проспера Мериме «Матео Фальконе» (1829). История эта о французском мальчике, который, пока отца не было дома, укрыл разбойника, а затем продал разыскивавшим его стражникам. Отец увидел в этом предательство всеобщего – тех человеческих норм, которые были сформированы в их мафиозном обществе. И так как ничего, кроме всеобщего, в этой истории нет, никакого Абсолюта, отец решил сам выполнить его роль. Вернувшись домой и узнав, что произошло,
