он отвел мальчика в лес, заставил его прочесть молитву и застрелил:
«О, отец, смилуйся! Прости меня! Я не буду никогда больше этого делать! Я попрошу у дяди капрала помилования для Джанетто!
Он говорил еще что-то. Матео схватил ружье и, прицелившись, сказал:
– Да простит тебя бог!
Мальчик сделал отчаянное усилие подняться, чтобы припасть к коленям отца, но было ужо поздно. Матео выстрелил, и Фортунато упал мертвый. Не бросив даже взгляда на труп, Матео направился к дому, чтобы взять лопату и закопать сына. Едва он сделал несколько шагов, как встретил Джузеппу [мать мальчика], которая бежала, встревоженная выстрелом.
– Что ты сделал? – вскричала она.
– Совершил правосудие.
– Где он?
– В овраге: я сейчас его похороню. Он умер христианином; я закажу мессу»[184].
Но эта история показывает нам не только то, как выглядит мир, если в нем нет ничего, кроме этического, то есть всеобщего. Сначала может показаться, что самое дурное в таком мире – это то, что за все злодеяния человек оказывается ответственен сам: он тот, кто произвел систему всеобщего, он же и есть тот, кто должен ее исполнить. Еще на земле отец мальчика может решить, умрет его сын христианином или нет. Все «правосудие», какое только возможно, – оно на земле, и нет никакого Абсолюта. При этом кажется, что в этой истории отсутствует страх. Точнее, из всех героев он есть только у «отступившего» от всеобщего разбойника и у самого мальчика, который еще не определил себя по отношению ко всеобщему. У Матео же, твердо решившего, каковы законы жизни на земле и как следует поступать, этого страха нет.
Кьеркегор, кажется, желал проплыть между Сциллой и Харибдой. Возможно ли такое отношение к миру, где, кроме всеобщего, есть еще и Абсолют, но нет при этом ни страха, ни трепета? Авраам показывает своей верой, что есть. А Кьеркегор спрашивает его: ну как же ты не боишься? Как не боишься отречься от сына во имя того, что даже никогда и не видел? А если ты ошибся? Что, если Абсолюта нет? Что, если наш мир не лучший, не худший, не возможный и не невозможный? Что, если он просто есть – и на этом все?
Авраам ответил бы ему, что отрекался он не от сына, а от себя. А сам он берет свое начало в Абсолюте, и если знает дорогу к нему, то найдет и дорогу назад. Но невнимательно, а может быть, просто излишне скептически слушавший лекции Шеллинга Кьеркегор не смог понять, как это устроено. В берлинских лекциях по «Философии откровения» Фридрих Шеллинг поясняет, что «бесконечную потенцию бытия», иначе говоря Абсолют, может видеть только разум. Разум, продолжает Шеллинг, «обладает тем, что дает ему совершенно априорное положение по отношению ко всему бытию, так что он в состоянии, отправляясь от него, познать не только какое-то сущее вообще, но все бытие в целом во всех его градациях»[185]. Иными словами, благодаря разуму у человека есть способность отступить от мира и причинных связей, но не в бездну и ничто, а в то, что не во времени, но по смыслу предшествует всему, что есть, – бытию.
Само бытие при этом всегда уже тут. В мире вещей ничего нельзя «отменить» или «отмотать назад». Зато можно отступить не на несколько шагов назад, а на все – в самое начало. Это то, что Кьеркегор и назвал бы верой. Только для него в этом отступлении есть страх неизвестности – а вдруг, как только ты туда отойдешь, мир вообще исчезнет? Шеллинг же повторял: Абсолют не противостоит миру, он является его условием. Мир невозможно потерять, если отступаешь к Абсолюту, и более того, это вообще единственная возможность что-то изменить в причинно-следственных связях. Дальше Шеллинг пишет: «Сверхъестественное повсюду существует и познается только в своей победе над естественным, лишь поскольку оно нарушает естественное, как свет познается лишь в то время, как он прорезает противостоящую тьму»[186].
Можно также предположить, что трудности Кьеркегора состояли в том, что вместо разума он всегда имел в виду рассудок. Ведь то, что Шеллинг говорит о разуме, ясно показывает, что в истории Авраама нет никакого противоречия и абсурда. Может быть, даже не потребовалось так много смелости, как полагал Кьеркегор. Рассудок, в отличие от разума, – это способность ориентироваться в причинно-следственных связях и формулировать их. Самое точное разделение принадлежит Канту, который определил рассудок как способность правил, а разум – как способность принципов. Лучший пример действия рассудка – любое наше рассуждение. Допустим, силлогизм. Все люди – от Бога; Авраам – человек. Следовательно, Авраам – от Бога. Перейти от посылок рассуждения к заключению, тому, что из посылок следует, мы можем потому, что наши рассуждения всегда «опосредованы». Так, люди и человек в этом рассуждении есть так называемый средний термин. Само рассуждение при этом возможно, потому что есть субъект (Бог) и предикат рассуждения (Авраам). Меняя предикаты и средние термины, мы могли бы бесконечно долго продолжать это рассуждение и прийти к чему-нибудь еще.
Когда сам Кант рассуждал, что такое разум и почему идея Бога или Абсолюта является высшей его идеей, он заметил, что о том, что мы наконец-то достигли Абсолюта, будет свидетельствовать обнаружение такого субъекта, который никогда не смог бы логически выступить в роли среднего термина. Дальше уже просто некуда подниматься, и разум об этом нам ответственно сообщит. Шеллинг немного уточняет эту мысль: то, что мы обнаружим в этой точке, есть не угнетающая граница познания, а ощущение абсолютной и бесконечной потенции бытия. В этом смысле он снова бы успокоил Кьеркегора и сказал, что не стоит бояться потерять мир, когда отступаешь к Абсолюту. Его творческая сила так бесконечна и велика, что мир, в который ты вступишь, будет хотя и иным, но еще лучше.
Единственное, что тут может показаться трудным (хотя, судя по психологическому опыту, мы всегда можем подтвердить эту идею), – это то, что такое движение отречения от себя (кто уже крепко стоит в череде причин и следствий) и от мира человек может сделать только сам. Кьеркегор, между прочим, отчасти это понял, иначе не закончил бы текст такими словами: «Чему бы ни научалось одно поколение от другого, истинно человеческому ни одно поколение не может научиться от предыдущего себя. Любить – ни одно поколение не научается этому от другого, ни одно поколение не может начать с какой-то другой точки, кроме начала»[187]. Загадка Авраама, таким образом, легко бы разрешилась диалектикой Шеллинга, ведь как начало,
